Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 163)

На следующий день мы неторопливо ходили по центральным улицам. Здесь тоже был свой Бродвей. У одной из больших витрин Юрий Валентинович внезапно остановился. За витринным стеклом были выставлены картины с какими-то явно советскими модернистскими сюжетами. Это, как оказалось, был салон, выставка-продажа современного искусства, в основном советского авангарда. Мы вошли внутрь. В нескольких залах было выставлено, наверное, больше ста разного размера полотен. Некоторые оказались знакомы Юрию Валентиновичу. «Эту картину я видел на выставке в Манеже», – удивился он, показывая на большое полотно. Я понял, что он имел в виду выставку художников-авангардистов в Манеже, которую 1 декабря 1962 года посетили Хрущев и Суслов. Абстрактное искусство привело тогда Хрущева в неописуемый гнев. «Прекратить это безобразие! Что это такое!» – кричал Хрущев, используя, судя по рассказам, и более крепкие выражения. В самиздате впоследствии появился довольно резкий диалог между Хрущевым и скульптором Эрнстом Неизвестным.

Это событие имело исторические последствия не только для советской живописи. Гонения на все формы модернизма и авангарда начались и в других областях искусства. За пятнадцать лет, прошедшие с тех пор, немало художников-авангардистов и скульпторов уехало из СССР. Их эмиграции обычно не препятствовали. Возле одной небольшой картины с ярким, но непонятным мне сюжетом Трифонов остановился. «Михаил Шемякин, – прочитал он. – Я бы ее повесил в своей квартире. Сколько она может стоить?» – обратился он ко мне. Я попросил у сотрудника салона каталог. Мы нашли в нем и привлекшую внимание Трифонова картину. Название ее я забыл, а цену запомнил – 75 тысяч долларов. Несколько других полотен, перечисленных в каталоге, стоили еще дороже.

Лев Наумович Ланда в Нью-Йорке

В воскресенье вечером мне предстояла в Нью-Йорке встреча со студенческими друзьями Роя – Львом Наумовичем Ландой, профессором педагогики, и его женой Мусей Неймарк, доктором педагогических наук. Они сравнительно недавно приехали в США, проведя после эмиграции из СССР почти год в Италии, Голландии и ФРГ. Я раньше Льва Наумовича не знал, но по просьбе Роя занимался его делами уже почти два года, стараясь объяснить и им и Рою, что та сфера педагогической науки, в которой Лев Ланда считал себя основоположником (впоследствии она получила название «ландаматика»), не сможет найти применения в американской средней школе, где обучение детей было значительно хуже европейских стандартов. Существование особой Академии педагогических наук и научных степеней по педагогическим наукам было частью именно советской системы среднего образования, которое строилось не на исторических традициях, хотя они тоже присутствовали, а на основе идеологии под видом особой науки. Я сомневался, что открытия Ланды в детской психологии известны в США. В Советском Союзе у Льва Ланды уже была репутация корифея, ученого с мировым именем, и его довольно большая книга «Алгоритмизация в обучении», изданная в Москве в 1966 году, объясняла, каким образом можно улучшить мыслительные процессы у школьников и ускорить весь процесс обучения.

При Институте психологии Академии педагогических наук РСФСР была еще в 1962 году создана именно для Л. Н. Ланды большая лаборатория программированного обучения. Предметом ее исследований были непосредственно механизмы мышления и формирование мыслительных процессов с заданными свойствами. Ланда мог вскоре рассчитывать на членство в Академии педагогических наук. Но этому помешали семейные обстоятельства. Взрослый сын Ланды Борис, непризнанный художник, влюбился в приехавшую в Ленинград американскую студентку, женился на ней, и они уехали в конце 1975 года в Нью-Йорк. Отсутствие патриотизма у детей отражалось в то время и на судьбе родителей. На очередном конкурсе в Институте психологии Лев Наумович, очевидно именно из-за этого, не был утвержден заведующим собственной лабораторией. Его перевели на должность старшего научного сотрудника, что и послужило поводом для решения эмигрировать на Запад, несмотря на отсутствие гарантий на получение каких-либо должностей. Ланда в прошлом уже побывал во многих странах Европы и свободно владел английским и немецким языками. Но наша встреча в Нью-Йорке, по его очень настоятельной просьбе, имела другую причину. Ему нужна была срочная помощь, моя и Роя, в организации вывоза из Москвы в Нью-Йорк его обширного научного архива, который таможня Шереметьевского аэропорта не пропустила за границу без документа об отсутствии в бумагах сведений секретного характера. Институт, где Ланда работал много лет, создал по его просьбе, незадолго до его отъезда, комиссию по проверке содержимого архива, но дело затянулось, бумаг было очень много, среди них все диссертации его учеников и различные рукописи, вывоз которых за границу требовал, по советским правилам, разрешения Главлита. На день отлета комиссия работу не завершила. Ланда решил рискнуть и вывезти четыре чемодана архивных материалов без разрешительных документов, но сделать это ему не удалось. Теперь, как надеялся Лев Наумович, его друзья сумеют каким-то образом переслать из Москвы в Нью-Йорк несколько чемоданов, которые оказались у его друга Марка, математика и сотрудника Госплана, провожавшего в аэропорту Льва с женой, когда они вылетали в Вену.

В конце июня 1976 года я получил от Ланды большое письмо с множеством инструкций, которые следовало переслать Рою. Это был список действий, необходимых для отправки за границу его архива. После переезда Ланды из Вены в Италию, уже в августе, я получил от него новое письмо:

«Дорогой Жорес!

Пишу уже из Утрехта. Получили ли Вы мое письмо из Рима и удалось ли Вам переправить мое письмо Марку? Марк плохо слышит и, видимо, не расслышал моих инструкций, которые я второпях давал ему в Шереметьеве перед отлетом. Попросите Роя передать Марку еще раз, что я буду теперь регулярно присылать к нему всяких иностранцев, которые едут в Россию, и пусть он им дает материалы по частям, предварительно сделав микрофильмы или ксерокопии…»

Далее шел список материалов, которые следовало отправлять в первую очередь. Главной в нем была рукопись новой книги самого Ланды «Умение думать и как ему учить», которую он до отъезда уже начал переводить на английский.

Весь этот проект оказался слишком рискованным. Марк, друг Ланды, не понимал необходимости конспирации. Он начал копировать бумаги архива в фотолаборатории Вычислительного центра Центрального статистического управления (ЦСУ). (Фамилию Марка я тогда не знал.) Это стало известно администрации, и последовали увольнения. Возникло и уголовное дело по статье «Использование служебного оборудования для частной работы». Одно из следующих писем от Ланды было паническим:

«Жорес! Мне не дают покоя заботы о том, чем и как можно помочь Марку, как можно предотвратить его арест… если что случится с Марком, я включу в борьбу за него определенные влиятельные силы… в попытке перекопировать мои материалы криминального преступления нет…»

История с архивом Ланды продолжалась очень долго и к концу ноября 1977 года еще не закончилась. Марка не арестовали, но продолжали вызывать к следователю. Выяснилось, что фотолаборатория ЦСУ производила и фотокопирование, возможно за деньги, книг Солженицына. Архив Ланды к тому времени находился где-то в другом месте. Рой просто не мог заниматься тайной отправкой или копированием всех этих бумаг.

27 ноября я был в гостях у Льва и Муси в Бруклине. Они жили в доме, который арендовал или купил в долгосрочный кредит их сын Борис. Все стены в большой гостиной были увешаны картинами, которые Борис и его друзья писали уже в Нью-Йорке. Русский авангард. Будущее Льва Ланды в США теперь уже не казалось мне столь проблемным.

Отправка архива Ланды в США по частям продолжалась больше трех лет. В 1979 году Лев получил профессорскую должность в Университете Нью-Йорка. Картины Бориса Ланды не имели заметного успеха. В живописи большую роль играют обстоятельства творчества, судьба художника, имя и оригинальность сюжетов. Система обучения, разработанная Львом Ландой (в США она получила название Landamatics theory), привлекла внимание, хотя и не сразу. Первые годы в Нью-Йорке были очень трудными. Ландаматику в США нельзя было внедрять через министерство просвещения или академии. Ее можно было лишь рекламировать и продавать в основном в частные школы и колледжи. Со временем, лет через десять, кажется в 1990 году, для этого возникла компания «Landamatics International, New York», которая стала рекламировать новую систему обучения. Ею заинтересовались в основном в системе профессионального обучения. Ни я, ни Рой писем от Льва Наумовича после 1980 года не получали. Это, как я уже знал, было признаком разочарования в Америке. Впоследствии мне стало известно, что Лев Ланда умер в 1990 году в возрасте 72 лет.

Глава 39

Новые гистоны, новый лаборант

Применение новых методов электрофореза гистоновых белков в полиакриламидных гелях, которые были разработаны Любомиром Гниликой в Нашвиле, позволило нам разделить открытую ранее субфракцию лизинбогатого гистона F1 (по новой классификации гистонов она теперь стала Н1) на два варианта, которые мы обозначили символами Н1 и Н1. Разные органы мышей различались по соотношению этих вариантов, и доля одного из них была явно больше у старых животных и в гепатомах. Возрастные изменения на этом уровне могли свидетельствовать о морфогенетическом (программном) контроле процесса старения, во всяком случае у мышей, имеющих эволюционно сокращенную продолжительность жизни. Скорость старения – это приспособительный признак, коррелирующий с процессами репродукции. Природа и естественный отбор награждают долголетием лишь животных с медленными процессами роста и развития особей нового поколения, имеющих многолетний выход на стадию полового созревания.