Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 162)
Шапиро собирал не музейные оригиналы, они не продавались и не вошли в каталоги галерей, а подписанные авторами копии или эскизы среднего размера. После смерти Сталина сами художники, нередко талантливые и заслуженные, стремились поскорей избавиться от ими же созданных полотен и эскизов и могли продавать их недорого, особенно за доллары. Я не сомневаюсь, что Шапиро все оформлял легально и на каждый экспонат имелся документ. Продав недавно несколько картин на аукционе, он смог купить дом для своей дочери. Эти картины ценились как исторические памятники ушедшей эпохи. Во многих был очевиден и талант мастеров. Большинство диктаторов и императоров, даже очень долговечных, как объяснил мне Шапиро, не смогли создать культ личности со столь значительным отражением в изобразительном искусстве. Все основные музеи мира хотят иметь оригинальные образцы живописи сталинской эпохи как завершение эры Русской революции, датируемой историками живописи с 1905 года. Музеи должны правдиво отражать историю. «Зайдите в Метрополитен-музей в Нью-Йорке, там есть три картины из моей коллекции. Они были слишком велики для этой квартиры», – сказал Шапиро. На вечерний обед нас снова пригласила Раиса Львовна.
В Метрополитен-музее на Пятой авеню в Нью-Йорке я действительно увидел вскоре портрет Сталина. Имя художника не запомнил. Но это не был образец Сталинианы. Вряд ли из коллекции Шапиро. Мрачный, подозрительный взгляд уже старого диктатора был обращен на посетителей музея через приоткрытую занавеску заднего стекла большого автомобиля, проезжавшего по Арбату.
Конференция по геронтологии в Сан-Франциско
Ежегодная конференция Американского геронтологического общества открывалась вечером 18 ноября в конференц-зале отеля «Хилтон» в центре города. В этом четырехзвездочном отеле разместились и все участники конференции, им предлагались номера за треть обычной стоимости. Почти сорокаэтажное здание гостиницы было отлично приспособлено для национальных и международных съездов и собраний, а сниженную плату за номера компенсировали аренда множества залов для заседаний и ресторанный сервис. Главный ресторан располагался наверху, с окнами во всю стену, дававшими широкий обзор порта, бухты и Тихого океана.
Во время первого визита в Сан-Франциско в мае 1974 года (см. главу 25) мою программу здесь определяли Майкл Лернер и Леонард Хейфлик, старые друзья, оказавшие большое влияние на мою судьбу еще в период жизни и работы в Советском Союзе. Майкл умер от рака в июне 1977 года, а Леонард, как я писал ранее (см. главу 33), потерял работу заведующего кафедрой в Стэнфордском университете из-за конфликта с департаментом здравоохранения в Вашингтоне по поводу прав собственности на созданную им особую линию культуры фибробластов, получившую широкое распространение в вирусологии и геронтологии. Несколько месяцев Хейфлик не имел работы и содержал семью за счет фонда, собиравшего средства по подписке среди членов Американского геронтологического общества. Его проблемы еще не были решены. Он писал мне в Лондон в ответ на мое сообщение о возможной встрече в Калифорнии в ноябре:
На заседании Геронтологического общества комитет по защите Леонарда Хейфлика, созданный в 1976 году и возглавляемый Бернардом Стрелером, планировал обсудить все эти проблемы.
С Хейфликом и Стрелером я встречался перед открытием конференции. Положение Леонарда оставалось очень трудным, так как семья перебивалась лишь его гонорарами за лекции и консультации по биотехнологии. Долги по кредитам в банке продолжали расти.
Непосредственно на конференции я был занят на ежедневных симпозиумах биологической секции общества. На утреннем симпозиуме 19 ноября, посвященном иммунологии старения, среди нескольких докладчиков выступали и мои старые знакомые – Дэвид Гершон и Рой Уолфорд (Roy Walford), с которыми я встречался в Киеве в 1972-м и в Иерусалиме в 1975-м. На вечернем заседании доклад о роли репарации повреждений ДНК делал Рональд Харт, с ним я недавно познакомился в Университете штата Огайо. 20 ноября председателем симпозиума по роли клеточной регенерации в процессах старения был Хейфлик. Вечерний симпозиум по нейробиологии старения вел Бернард Стрелер. На следующий день председателями симпозиума по генетике и эволюции продолжительности жизни стояли в программе Дж. Сейчер и я. В программе заседания был и мой доклад о возрастных изменениях хроматина («Age changes in chromatin – an overview»). Наибольший интерес на этой сессии вызвал доклад Дж. Хирша из Окриджской лаборатории, показавшего связь между видовой продолжительностью жизни и частотой спонтанных соматических мутаций клеток.
23 ноября собравшиеся в Сан-Франциско геронтологи, около двух тысяч, разъезжались и разлетались по домам. В четверг 24 ноября американцы отмечали День благодарения. По традиции дома собиралась вся семья. Праздник захватывал и пятницу.
Я на эти дни оставался в Сан-Франциско. Моя последняя лекция о науке в СССР планировалась в Нью-Йорке на 28 ноября. В четверг и пятницу хотелось отдохнуть и походить по городу. Сан-Франциско был одним из немногих больших американских городов, в котором туристам не нужен автомобиль. Главной достопримечательностью города являлся старинный канатный трамвай. На нескольких линиях ходили копии первых трамвайчиков XIX века, без прицепов. Они почти всегда были переполнены, туристы висели и на подножках.
В пятницу я решил пройтись пешком до знаменитого Чайна-тауна. На одной из центральных улиц прошедший мимо меня и показавшийся мне знакомым мужчина средних лет неожиданно крикнул сзади: «Жорес!» Я обернулся. Что за встреча! Юрий Трифонов, знаменитый советский писатель. Он узнал меня, так как совсем недавно встречался с моим братом-близнецом.
Юрий Трифонов и советский авангард в Сан-Франциско
Когда я познакомился с Юрием Трифоновым в 1963 году, он не был знаменит. Я читал лишь одно из его ранних произведений – повесть «Студенты», напечатанную в 1950 году в «Новом мире». Я и сам завершил в том же году студенческую жизнь. Но повесть мне не понравилась. Она оказалась слишком конъюнктурной, в ней оправдывалось увольнение из института профессора-космополита. Впоследствии Трифонов стыдился этой повести, хотя именно она, удостоенная Сталинской премии третьей степени, открыла для него, 25-летнего дипломника, возможность вступления в Союз советских писателей сразу после окончания Литературного института. Когда, познакомившись позже с Роем, Юрий Валентинович узнал, что мой брат не читал «Студентов», он взял с него обещание никогда ее не читать. Первую реальную известность принесла писателю книга «Отблеск костра», вышедшая в 1967 году и основанная на судьбе его родителей, репрессированных в 1937 году. Его отец, революционер, военный командир в Гражданскую войну и член Военной коллегии Верховного суда СССР в начале 1930-х, был расстрелян в 1937 году. Мать, арестованная как жена врага народа, вышла на свободу в 1945 году. (При поступлении в институт и в других анкетах того времени Трифонов скрывал аресты своих родителей. Если бы он этого не делал, то его судьба сложилась бы иначе.) Трифонов стал по-настоящему знаменит, написав повесть «Дом на набережной», которая была напечатана в 1976 году в журнале «Дружба народов». Я ее не читал. В Великобритании Трифонова как писателя почти не знали, его романы и повести на английский не переводились. Острых сюжетов у него не было, его жанр – городская проза с множеством бытовых подробностей. Юрий Валентинович, хотя и дружил с Роем, не был диссидентом и не вступал в конфликты ни с властями, ни с руководством Союза писателей. Я говорю это не в укор. Трифонов жил скромно, писал медленно, по многу раз переделывая текст, печатался нечасто. Предпочитал относительно небольшие рассказы и повести, а не романы. Его семья полностью зависела от редких гонораров. Зарубежных гонораров у Трифонова не было. Некоторая материальная устойчивость пришла к нему лишь с повестью «Обмен», напечатанной в «Новом мире» в 1969 году, еще при Твардовском. Режиссер Юрий Любимов превратил повесть в пьесу и поставил в своем знаменитом Театре на Таганке. Спектакль оказался очень популярным и держался в репертуаре довольно долго. Однако Трифонов охотно читал эмигрантскую литературу. Зная возможности Роя, он часто просил его достать книги, доступные только за рубежом. Рой в конфиденциальных письмах нередко просил меня прислать дополнительные экземпляры книг Набокова, Гуля, Замятина, Ремизова, Бердяева и других, подчеркивая, что это для Ю. В.
В Сан-Франциско Трифонов находился по приглашению кафедры славянских языков Калифорнийского университета. Его пригласили на три месяца для серии семинаров и индивидуальных бесед со студентами и аспирантами, изучающими русский язык и русскую литературу, в нескольких кампусах: в Сан-Франциско, Беркли, Дэвисе и Санта-Барбаре. Юрий Валентинович мог вести семинары на русском, так как владел лишь немецким. Его почти везде сопровождал студент, изучавший русский язык. Мы договорились встретиться в субботу, походить по городу и поговорить обо всем. Я улетал в воскресенье в Нью-Йорк, Трифонов возвращался в Москву через три недели.