Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 139)
Ежегодная конференция Американского геронтологического общества открывалась 6 октября в нью-йоркском отеле «Хилтон». Я встретил здесь многих старых друзей. Леонард Хейфлик на конференцию не приехал. Но разговоров о его проблемах среди геронтологов было очень много. Продолжался и сбор пожертвований для ведения судебного процесса. Бернард Стрелер, наш общий друг, сообщил мне, что Лен смог найти работу микробиолога в детской больнице Окленда, небольшого города недалеко от Сан-Франциско. Но его зарплата там в три-четыре раза ниже профессорской, поэтому возникло много проблем с прежними долгами. Я к тому времени уже знал, что высокий уровень жизни в США обеспечивается прежде всего легкими кредитами. Для Хейфлика возможность получения банковских кредитов стала почти нулевой. Уоррен Стинебринг, председатель комитета защиты Хейфлика, приехал в Нью-Йорк на конференцию для обсуждения некоторых проблем. Он был настроен оптимистически и уверен в быстрой победе в суде.
Выборы председателей отделений и президента Геронтологического общества происходили по традиции путем голосования по почте до ежегодной конференции, но церемония передачи полномочий по их результатам проходила во время ежегодных собраний. Каждый пост, многие из них с небольшими окладами и бюджетом, предоставлялся выбранному лицу на один год. При обсуждении кандидатур на пост председателя биологического отделения Леонард Хейфлик стал одним из двух кандидатов. Избрание, в котором никто не сомневался, открывало для него и возможность стать в ближайшем будущем президентом общества, имевшего шесть тысяч членов и штаб-квартиру в Вашингтоне. Алекс Комфорт, наш общий друг (см. главу 18), уступил Хейфлику пост главного редактора международного журнала
Надеждам друзей Хейфлика и комитета его защиты на быструю победу в суде не суждено было сбыться. Ответчиком в этом деле оказалось не только министерство здравоохранения, но и правительство США, для которого возможность затягивать рассмотрение иска в судах любого уровня была безграничной. Лишь через пять лет, когда Леонарда Хейфлика действительно избрали президентом американского Геронтологического общества, тяжелая машина американского правосудия сдвинулась с места. Но допустить дело до рассмотрения в открытом суде вашингтонская администрация (президентом стал Рональд Рейган) не хотела. В сентябре 1981 года Хейфлику предложили внесудебный компромисс, на который он, устав от бесплодной борьбы и жизни в Окленде, неохотно согласился.
В соответствии с этим внесудебным компромиссом Хейфлику и его жене размораживали счет и возвращали прибыль их компании в 90 тысяч долларов с накопившимися процентами. Линия фибробластов WI-38 делилась на две группы. Хейфлик получал право продавать или рассылать бесплатно образцы культуры для изучения процессов старения, тогда как рассылка этих клеток для размножения вирусов становилась монополией государственного Национального института здоровья. Рассматривать это решение как победу Хейфлика нельзя. Он остался пострадавшей стороной. В случае выигрыша в суде он получил бы большую компенсацию. Теперь же реально прибыльная часть понерной биотехнологической компании оказалась конфискованной государством. Все ученые, входившие в комитет защиты Хейфлика, к тому времени уже 85 человек, подписали письмо в
Принстонский университет. Профессор Роберт Такер
После Нью-Йорка мне предстоял визит в Принстонский университет, один из самых старых и знаменитых в США. Этот университет был основан в 1746 году, когда Северная Америка еще входила в состав Британской империи. Ныне этот сравнительно небольшой, но исключительно богатый частный университет выделялся среди других большим числом среди его воспитанников и сотрудников лауреатов Нобелевской премии, а также знаменитых политиков, имевших его дипломы. По американской традиции прославившиеся или разбогатевшие люди, что часто одно и то же, обязательно жертвуют какую-то сумму родному университету. Поэтому хорошие частные университеты со временем все больше процветают, а неудачники, не обеспечившие себе богатых спонсоров, могут перейти в разряд колледжей среднего образования, так как их дипломы не дают права на какие-то ученые степени. Университет в Принстоне, имевший не больше семи тысяч студентов и аспирантов, владел б
Для меня Принстонский университет представлял интерес в связи с существованием там наиболее серьезной в США так называемой Русской программы (Program in Russian Study), руководителем которой был профессор истории Роберт Такер (Robert C. Tucker). Он справедливо считался лучшим в мире специалистом по истории СССР. В 1973 году Такер опубликовал первый том трилогии о Сталине, «Stalin as Revolutionary (Сталин как революционер). 1879–1929», и теперь работал над подготовкой второго тома «Stalin in Power (Сталин во власти). 1929–1941». Особенностью книг Такера была не только глубина анализа и обобщений, но и яркость стиля, приближавшего текст к художественной прозе, что, безусловно, расширяло и круг его читателей. Из общего ряда западных советологов Такера выделяло прежде всего то, что он свободно владел русским, хорошо знал Советский Союз и любил русскую культуру. Почти десять лет, с 1944 по 1953 год, он работал атташе и переводчиком в посольстве США в Москве и несколько раз присутствовал в качестве переводчика на встречах американских послов и дипломатов со Сталиным и Молотовым. Такер начал работу в Москве, когда ему было 26 лет, и в 1946 году он женился на московской студентке Евгении Пестрецовой.
Моя переписка с Такером началась в конце 1974 года в связи с его планом поездки в Москву по академическому обмену на два месяца – для сбора материалов о Сталине. Он планировал несколько встреч с Роем, работу в открытых архивах и в фотоархивах ТАСС. Узнав о моем намерении приехать в США по приглашению из Юты, Такер пригласил меня в Принстон, чтобы провести коллоквиум на тему «Советская наука при Сталине и Хрущеве» («Soviet Science under Stalin and Khrushchev»), и предложил переночевать в его доме.
С одним из бывших учеников Такера, ныне молодым профессором в его отделе, Стивеном Коэном (Stephen F. Cohen), я был хорошо знаком и несколько раз встречался в Москве в 1971–1972 годах и в Лондоне. Продолжая тему своей диссертации, он готовил книгу о Николае Бухарине. В Москве Коэн подружился с вдовой Бухарина Лариной и его сыном Юрием. Он часто бывал у Роя и помогал нашей конфиденциальной переписке через дипломатическую почту. Фундаментальная книга Коэна о Бухарине «Bukharin and the Bolshevik Revolution» была издана в Нью-Йорке в 1974 году издательством «Alfred Knopf». В октябре 1976 года С. Коэн находился в Москве с двухмесячным визитом в Институте истории СССР. Его новый проект был связан не столько с историей, сколько с современностью – исследование судьбы реабилитированных большевиков, сумевших выжить в сталинских лагерях.
В течение уже почти двадцати лет существовала парадоксальная ситуация, когда основные академические исследования истории СССР велись не в Советском Союзе, а в США и Великобритании. В СССР можно было объективно изучать историю Древнего Египта или Римской империи, но не самой России и тем более СССР. История Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны, НЭПа, индустриализации и коллективизации, Второй мировой войны, биографии Ленина, Сталина, Троцкого и других деятелей фальсифицировались или вообще отсутствовали. Эта пустота заполнялась американскими и британскими историками, разделившимися на три основные группы, которые я условно мог обозначить как научно-объективную, антикоммунистическую и просоветскую. В состав последней входили обычно теоретики западных коммунистических партий. Особо существовали школы историков с троцкистским уклоном. Главными центрами объективного изучения истории СССР были в США Принстонский, Колумбийский, Калифорнийский университеты и Университеты штатов Индиана и Вермонт. «Русские институты» в Гарвардском, Йельском, Стэнфордском, Корнеллском университетах, в Университете Дьюка, в Рутгеровском университете и в Университете штата Коннектикут можно было отнести к идеологически антикоммунистическим. Это не означало, что здесь намеренно фальсифицировали историю, как это делалось в советских школах и университетах. Необъективность выражалась обычно в одностороннем выборе тем и проблем (изучение голода, репрессий, поражений в войне, оппозиций, диссидентов, национальных и религиозных меньшинств, антисемитизма, алкоголизма и т. п.).