Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 141)

22 октября все шло по программе. После коллоквиума меня попросили передать слайды и другой иллюстрационный материал секретарю отдела физики, для телевизионной передачи их следовало переснимать. Мне их вернули перед лекцией. Аудитория встретила меня очень тепло. Лекции этой серии широко афишировались, и повсеместно рассылалась особая листовка с краткой биографией лектора, его портретом и рефератом самой лекции. В местных утренних газетах печатались объявления о лекции и краткие статьи о лекторе.

Первую половину лекции я посвятил истории российской и советской науки. Потери российской науки в период революций и Гражданской войны были очень значительными. Уехали, а часто просто бежали из страны основатель геронтологии В. Коренчевский, известный физикохимик Г. Б. Кистяковский, изобретатель вертолета Игорь Сикорский, социолог Питирим Сорокин, знаменитый экономист В. Леонтьев. Я называл эти имена, так как они хорошо известны американцам. Кистяковский стал вице-президентом Национальной академии США, Леонтьев – лауреатом Нобелевской премии, а именем «Сикорский» обозначалась вся серия американских военных вертолетов. После окончания Гражданской войны политика советского правительства состояла, однако, в очень активной поддержке всех форм образования и научных исследований. С 1921 до 1929 года в СССР возникло много новых научных институтов и академий. Были заложены основы развития новых направлений в атомной физике (А. Ф. Иоффе), космонавтике (С. П. Королев), генетике и географии культурных растений (Н. И. Вавилов), изучении биоценозов (В. И. Вернадский и В. Н. Сукачев), популяционной генетике (С. С. Четвериков) и множество других. Возник широкий фронт новаторских исследований.

Научная политика правительства начала, однако, меняться в 1929 году в связи с принудительной коллективизацией крестьянства и быстрой индустриализацией страны – знаменитыми сталинскими пятилетками. К ученым и инженерам власти стали применять диктат и меры принуждения. Партийное руководство приняло, например, в 1931 году резолюцию, обязывающую Академию сельскохозяйственных наук обеспечить к 1935 году выведение новых сортов озимой пшеницы, пригодных для выращивания в Сибири. Авиационные конструкторские бюро секретной директивой обязали создать к 1937 году высокоскоростные бомбардировщики с удвоенной дальностью перелетов на большей высоте. Невыполнение таких директив в период начавшейся в 1937-м новой волны политического террора вело к появлению псевдонаук и массовым арестам ученых и конструкторов, обвиняемых в саботаже и вредительстве.

Вторая половина лекции характеризовала послевоенный период, когда основным приоритетом для страны стало быстрое овладение атомным и ракетным оружием. Руководство США, уже применившее в августе 1945 года две атомные бомбы, было уверено в своей атомной монополии на десятилетия. Советские физики-атомщики имели в это время не больше килограмма урана. Политбюро поставило перед учеными задачу – создать и провести испытание атомной бомбы до конца 1948 года. Основным фактором, который обеспечил успешное выполнение этой невероятной директивы, было, конечно, существование в СССР большой школы талантливых отечественных физиков, которым предоставили неограниченные возможности, полномочия и любые материальные и финансовые ресурсы. Их усилия дополнялись работой разведслужб, все основные технологические секреты Лос-Аламоса быстро становились известны в СССР. Из оккупированной Восточной Германии в Советский Союз вывезли не только больше ста тонн уранового концентрата, но и почти всех ученых, занимавшихся немецким Урановым проектом. Они успешно разработали в СССР технологию обогащения урана центрифугированием. Первый экспериментальный реактор достиг критичности в декабре 1946 года. Но для создания атомной индустрии требовалось масштабное строительство. Промышленные реакторы и одновременно радиохимический завод по выделению плутония начали строить в 1946 году за Уралом в районе озер в пустынном месте между Свердловском и Челябинском, в 30 километрах восточнее небольшого города Кыштым. Использование рабского труда заключенных (около 70 тысяч), главным образом так называемых остарбайтеров – репатриированных из Германии советских граждан, прошедших немецкую школу на разных секретных, нередко подземных, военных строительных объектах, явилось решающим фактором успеха. Они трудились днем и ночью под руководством физиков, инженеров и офицеров особого атомного управления МГБ. Одновременно создавались аналогичные объекты для обогащения урана и засекреченный центр в Горьковской области для разработки конструкции атомных бомб и их сборки. Десятки лагерей этого атомного ГУЛАГа не были известны даже А. И. Солженицыну. Никто из них не писал впоследствии воспоминаний. Потерявших работоспособность отправляли отсюда как спецконтингент в отдаленные лагеря Магаданской области. Секретный доклад Хрущева на XX съезде КПСС почти не изменил их судьбу. Я знал о них по рассказам Н. В. Тимофеева-Ресовского, который сам в 1947 году был перевезен из карагандинского лагеря в секретный институт «Сунгул» в Свердловской области, где группа вывезенных из Восточной Германии немецких ученых разрабатывала радиохимические технологии для выделения плутония из выгоревших реакторных урановых сборок. Первые военные реакторы работали на природном уране и с графитовыми замедлителями. Директором этого института в 1947 году стал Николаус Риль (Nikolaus Riehl), выдающийся немецкий радиохимик, хорошо знавший Тимофеева-Ресовского еще в Берлине.

В 1950 году за успешное решение ряда проблем Николаус Риль получил звание и золотую медаль Героя Социалистического Труда. В Москве для него построили коттедж, надеясь, что он согласится постоянно работать в СССР. Во время поездки в ГДР в 1955 году Риль с женой через берлинское метро перешли в Западный Берлин и улетели в ФРГ. В 1976 году он жил в Западной Германии. Я с ним дважды разговаривал по телефону. Риль родился в Петербурге в семье немецкого инженера и свободно говорил по-русски. Он писал воспоминания и хотел получить от меня фотографии Тимофеева-Ресовского, Лысенко, Вавилова, Курчатова и некоторых других ученых. Его книга на немецком «Десять лет в золотой клетке» была издана (Riederer-Verlag, Stuttgart) лишь в 1988 году. В 1996 году ее с многочисленными дополнениями и новыми иллюстрациями, но уже посмертно издали в Нью-Йорке («Stalin’s Captive. Nikolaus Riehl and the Soviet Race for the Bomb»). О лагерях заключенных в Горьковской области, строивших атомград, Рою рассказывал А. Д. Сахаров.

Выделение плутония из выгоревших урановых реакторных стержней сопровождается накоплением больших объемов жидких радиоактивных отходов, так как отработанные урановые сборки необходимо сначала растворить в концентрированной азотной кислоте. Дальнейшие химические процедуры проводят с нитратными растворами. Для хранения концентрированных радиоактивных отходов была создана система охлаждаемых водой подземных стальных емкостей, расположенных в бетонных бункерах. Технологию хранения жидких радиоактивных отходов в СССР разрабатывали самостоятельно, а не копировали с американской. Осенью 1957 года в этом хранилище радиоактивных отходов произошел мощный взрыв, причины которого не были известны. Несколько миллионов кюри радиоактивных изотопов, в основном долгоживущих – стронция и цезия, были подняты взрывной волной на большую высоту и разнесены в северо-восточном направлении на сотни километров. Примерно с 20 тысяч квадратных километров сельскохозяйственной территории за Уралом пришлось эвакуировать население.

Я впервые узнал об этой катастрофе (ее называли аварией) от моего шефа, профессора В. М. Клечковского, которого как агрохимика и специалиста по радиоизотопам послали в зону аварии в 1958 году для организации секретной опытной станции и дозиметрических обследований территории. Мой студенческий друг Евгений Федоров, с которым мы начали в 1954 году совместную работу с радиоактивным фосфором (см. главу 2), уехал в 1959 году в зону аварии на постоянную работу. Очень вредные условия труда компенсировались здесь тройным окладом, длительным отпуском и бесплатным питанием. Об этой аварии рассказывал мне и Тимофеев-Ресовский, который в 1957 году, после амнистии в 1955 году, руководил радиоэкологическими исследованиями в Уральском филиале АН СССР. Его группа рассчитывала, что будет вести наблюдения на загрязненных территориях, но бывшим заключенным не разрешили допуск в загрязненную зону.

На лекции в Солт-Лейк-Сити я упомянул об этой аварии для того, чтобы объяснить, почему всемогущие физики-атомщики в 1958–1959 годах стали поддерживать генетику и радиационную биологию, обеспечивая выход этих отраслей из-под контроля псевдоучений Т. Д. Лысенко. Я не подозревал, что подобная катастрофа могла оставаться не только совершенно неизвестной в США, но и не отраженной во всей мировой научной литературе по атомной энергии. О любых авариях, даже очень небольших, связанных с радиоактивностью, докладывалось на основании взаимных договоров между атомными державами в МАГАТЭ в Вене. Там их изучали и присваивали им разряд, или уровень. Самый высокий уровень имела до 1976 года авария в Уиндскейле (Великобритания) с выбросом 20 тысяч кюри радиоактивного йода, получившая оценку «серьезной» и 5-й уровень по шкале аварий. Эвакуации населения там не было, но вводился кратковременный запрет на местное молоко. Авария на Урале в этой классификации по объему выброса радиоактивности, количеству жертв и масштабу эвакуации населения попала бы с уровнем 6 в разряд катастроф. Это была, таким образом, первая в мире ядерная катастрофа. (Расплавление топлива на атомной станции на Три-Майл-Айленд в 1979 году получило аварийный 5-й уровень. Чернобыль в 1986-м и Фукусима в 2011-м – 7-й. Это тоже были катастрофы.)