Жерар Жепуазье – Маленький ПРИНЦип или Пошлые игрища богов (страница 16)

В начале сентября в Бараньеовецке состоялся фестиваль бардовской песни «Раскрой себя». Он проходил на сцене местной «филармонии», как называли мы, шутя наш Дом культуры городской. Там выступали местные поэты-песенники разнообразного калибра, а также гости, что по приглашению приехали из городов не очень отдаленных.

Среди всех прочих ярко выделились наши земляки – укороченная версия группы "Дерзкие Бобры". Эти ребята молодые, звеня гитарами дуэтом, на радость публики почтенной исполнили ряд своих песен про сочную, раскованную Маньку, какая «варит борщ и жарит чебуреки», про самогонно-димедролистый угар, галлюцинации, а также лирику о вечере осеннем.

Недалеко лежащую столицу на этом фестивале представляла группа с оригинальным грибоедовским названием «РыбоЕдов», которая произвела фурор у местных почитателей искусства. Она собою представляла дуэт из двух изящных молодых людей: певец, держащий маракас в косухе-рокерке на голый торс, представился как «бард Миня»; его товарищ-гитарист был по фамилии Некрасов. Они играли «солнечное регги», что и продемонстрировали живо всем, исполнив полдесятка наркоманских песен.

Народу выступление понравилось, они рукоплескали!

Андрей Рудня исполнил тоже несколько своих авторских, самобытных песен, которые у многих были на слуху. Для этого приехал он специально из Понаприсниловска.

После концерта музыканты давали интервью корреспонденту местного телеканала «Горизонт», где тоже городили всяку чушь и околесицу, но всем это настолько по душе пришлось, что местная телекомпания транслировала этот репортаж с места культурного мероприятия несколько раз, благодаря чему заметно нарастила рейтинги свои и привлекла внимание рекламодателей. Особенно всем полюбился «РыбоЕдов», они буквально стали местными рок-звездами и были на слуху у многих молодых людей (особенно девчонок).

Я в это время был в командировке и поглощен совсем другими мыслями, а именно, как мне найти девочку Аню, которую я полюбил, но так бездарно и безвольно упустил. Но по прибытии в «Бобруйск» волна всех этих резонансных новостей накрыла и меня.

Я видел это все на видеокассете и тоже оценил. Особенно манера поведения «барда Миня» запомнилась: легко, непринужденно, органично он вел себя на сцене. Это и нравилось, и подкупало. Его звали Матвей Егоров.

Весёлые такие парни!

Своим друзьям-товарищам я тоже рассказал о встрече интригующей с прекрасной девушкой по имени Анюта на наших посиделках постоянных под гитару и пивко. Меня это на тот момент переполняло очень сильно, и надо было с кем-нибудь делиться впечатлениями. А собирались мы еще со школы частенько на остановке автобусной, что примыкала к продуктовому магазину из белого силикатного кирпича, в котором были завсегдатаями и покупали постоянно пиво там. Меня напиток этот пенный и пьянящий нисколько не интересовал, но общество своих друзей я находил приятным, а потому ценил его. Рассказ мой тоже всем понравился, и Анина персона приобрела своеобразную известность в кругах «бобруйской» прогрессивной молодежи.

XVII

11 сентября у нас началась в техникуме сессия. Там я Сергею Колышеву, потомственному князю и аристократу, все уши прожужжал, рассказывая то, как встретился со столь прекрасной девушкой, да и о том, как я нелепо упустил ее. Но все же уголек надежды, что тлел едва-едва, еще остался и я обязан приложить свои усилия на то, чтобы не дать ему угаснуть окончательно. Князь Колышев был по своей природе бабником невероятным с ярчайшим романтическим уклоном, и он оказывал мне всячески моральную поддержку.

И вот, настал тот долгожданный день, когда должно было произойти столь судьбоносное событие. На парах ерзал я от нетерпения, не мог сосредоточится никак ни на фундаментальных, ни на важных прикладных науках. Все мои мысли были где-то далеко. Отметить, полагаю я, не лишним будет, что с памятью на лица у меня большущая беда, которая прозопагнозией зовется. Запомнив превосходно яркий образ Ани, я очень смутно помнил ее прекрасное лицо и опасением резонным преисполнился ее при встрече на перроне многолюдном не узнать и пройти мимо. Одним словом, весь этот винегрет бурлящий из предвкушений, ожиданий, чувств и страхов словами описать никак не представляется возможным! Быть может, Чехов смог бы, или Достоевский. Но не я!

– Ты «веник» ей у бабушек возле метро купи, – советовал мне многоопытный князь Колышев.

– Чего? Какой еще веник?

– Букет цветов каких-нибудь недорогих, ведь девочкам всем нравятся цветы.

– Отлично, князь, спасибо за совет! Я ранец свой тебе на попечение оставлю, там если будут отмечать на лекциях, то скажешь, что я есть, просто куда-то вышел. Ну, все, пошел.

– Ни пуха, – пожелал мне князь потомственный, – и «веник», «веник» не забудь купить!

– Я понял, обязательно куплю!

Длиннющий, как собачья песня, евпаторийский поезд прибыл четко по графику в 11:23. Купейную сторону я сразу же откинул, решив сосредоточить все внимание свое на девяти вагонах категории плацкарт. Задача легче стала не намного, ведь люд, приехавший с морей, тотчас же наводнив перрон, смешавшись со встречающими, не замер в ожидании статичном пока я рассмотрю их лица, а сразу же спускались кто в подземный переход, кто поднимался вверх, кого-то увлекали за собой матерые таксисты. И я туда-сюда метался посреди этого людского муравейника, сжимая в запотевшей от волнения и зноя ладони «веник». Увы, не встретив никого даже похожего на Аню, я был подавлен, опечален и растерян. Казалось мне тогда, что все мои иллюзии с мечтами разрушены до основания. С поникшей головой вернулся я под своды нашего «техникума глухонемых».

Проницательный князь Колышев, меня завидев, понял все без лишних слов, но попросил, шельмец, отдать ему не пригодившийся мне «веник», который поспешил незамедлительно преподнести Вите Ивановне, преподавателю и методисту, к которой он питал симпатию и всячески ей это демонстрировал. Но та дистанцию держала чинно и не спешила отвечать взаимностью на все его красивые ухаживания. Хотя, цветы и приняла.

После обеда мы пришли на пару инженерной графики. В аудиторию одновременно со звонком вихрем влетел преподаватель этой важной, нужной, интересной дисциплины, невысокий, коренастый Паламаренко Олег Владимирович. Он сразу же пообещал зачет поставить автоматом тому, кто назовет ему самое выдающееся изобретение человечества.

– Ну же, давайте, будущие инженеры-вагонники, начальники поездов, ведомств, управлений и министры транспорта, включайте мозг! – Подначивал он переглядывавшихся между собой студентов-заочников.

– Огонь! – выкрикнул грамотей какой-то с места.

– Нелепый вздор и чушь собачья! Огонь – это природное явление, его никто не изобретал, стыдно не знать такого!

– Лук! – отозвался еще один из соискателей зачета дармового по черчению.

– На двойку ты уже настрелял! – ответил Паламаренко. – Иди еще во дворе постреляй!

Аудитория после двух первых неудач малость поникла. На лице каждого просматривалась титаническая работа не всегда титанического интеллекта. Что же это за такое изобретение человечества?

– Печалите меня вы, ой печалите, вагонники, ну, давайте, соображайте, ведь это знают все, и ничего более выдающегося человечество не создавало за всю свою историю. Итак…

– Макдональдс! – выкрикнул с задней парты Колесник, босяковатый киевский мажорик или же примажоренный босяк, которого родители устроили учиться, чтоб тот не загремел в тюрьму (мера сия себя не оправдала, он все равно где-то смог «отличится» и техникум наш славный не закончил).

В аудитории тотчас же воцарилась тишина. Довольно напряженная и вязкая. Олег Владимирович даже на цыпочках привстал, чтобы получше разглядеть его со своей кафедры. Все стали грешным делом думать, а неужели, никогда особо не блиставший успехами в учебе и дисциплине, Колесник дал правильный ответ.

– Э-э-э, да ты, я смотрю, вообще дебил! – из этих слов преподавателя всем стало ясно, что зачет Колесник будет сдавать в общем порядке.

В итоге, Олегу Владимировичу надоел весь этот балаган, и он сообщил то, после чего многие стали многозначительно кивать своими головами, лупить себя ладошками по лбу и говорить друг другу: ну как же так мы догадаться не смогли, ведь это же так просто. Ответ на сей вопрос и впрямь был прост и очевиден.

– Колесо! Самое выдающееся изобретение человечества – Ко-Ле-Со, запомните! – подытожил наш преподаватель инженерной графики.

Но лучезарный Колышев внезапно точку зрения свою дерзнул озвучить:

– Колесо – это инструмент войны!

И снова помещение наполнилось зловещей тишиной. Паламаренко смерил его внимательным, испытывающим взглядом, которым многих он умел обескуражить и подавить, но другу моему он лишь напомнил, что кабинет философии находиться этажом ниже, а также добавил:

– Проблема в том, что сейчас постоянно урезаются часы по инженерным дисциплинам, а это ваша специальность, зато их добавляют на разную ненужную и бесполезную вам ахинею: культурологию, этнографию какую-то, философию восточную и прочий вздор. Вы – заочники, инженеры! Вам эта вся культурология до одного места! Чем они там думают?!..

На следующей перемене мой друг вселил в меня надежду, предположив, что, может быть, Анюта говорила то, что будет 18 сентября только лишь выезжать и, стало быть, приедет в Киев завтра, а я ее неверно понял. За эту мысль, идею свежую я уцепился, как утопающий, что в пресловутой поговорке, хватается за все подряд. Надежда – вещь довольно убедительная.