Женя Озёрная – Призрачная (страница 5)
С Софьей мы никогда это не обсуждали – просто дружили и делали то, что считали приятным. Гуляли, болтали, обменивались черновиками и по выходным ходили друг другу в гости на обед. Я доверяла ей до тех пор, пока, вернувшись в свою комнату после мытья рук, не застала Софью над тетрадкой, которую пока не следовало брать. Мы потом долго общались, но в тот день беззаботная дружба окрасилась злобой – я отняла у Софьи тетрадку и изорвала её в клочки. То же случилось и с личными дневниками, о которых ещё не раз, ругая подростковую горячность, приходилось жалеть.
* * *
Тогда же, в тринадцать, я посмотрела фильм «Земляне» и решила стать вегетарианкой. Эта идея висела в воздухе уже года три – с тех пор, как родился брат и меня начали приучать к хозяйству. Чтобы контролировать качество работы, мама завела специальную тетрадку по домоводству и выставляла в неё оценки: за уборку, за глажку, за приготовленный суп.
С супом возникли проблемы – взяв в руки кусок сырого мяса, я тут же уронила его от осознания того, что это кусок чьего-то мёртвого тела. Это был кто-то, кто жил и чувствовал так же, как мы все. И я была к этому причастна. И бабушка, забивающая кур и кроликов в деревне, тоже.
В десять я преодолела себя, приготовила суп и съела его, стараясь не думать. В тринадцать, уже будучи ростом выше мамы и не рискуя получить за отказ подзатыльник, сказала, что больше не могу.
В ответ в меня полетела еда. Стало только хуже: этот кто-то умер зря, чтобы оставить своим телом жирное пятно на обеденном столе и улететь в мусорку. Ещё я поняла: мама не отступит и не потерпит такой блажи. Плача, я ела яичницу, и потом, уже в комнате, условилась с собой, что буду терпеть и ждать. А думать и чувствовать, кого именно ем, не буду.
* * *
Я-подросток, сама того боясь, презирала маму. Казалось, она-то, да и бабушка тоже, уж всё чувствуют и наслаждаются едой. Даже чересчур – не в силах остановиться. Не контролируя себя и свой вес, переваливая за сотню.
Мама не раз худела, но срывалась, и всё возвращалось на круги своя. Бабушка свысока смотрела на людей в обычном весе, таких как я. Слабые они и тщедушные, едят мало. «Желудок у тебя ссохнется, если дальше так есть будешь», – комментировала она мой нормальный рацион.
Я же в ответ считала слабой саму бабушку. Она часто ела то, от чего ей потом было плохо, и вызывала рвоту. Фраза «пойти что ль вырвать» до сих пор звучит в ушах – слыша её на отдыхе в деревне, я или затыкала уши, или сбегала из дома, зная, что вернусь не скоро. Бабушке было плохо так же, как отцу. Только не от алкоголя, а от еды. Но она почему-то не могла остановиться.
Я дала себе слово, что никогда не стану такой, и очень скоро начала такой становиться. Растущее тело, где оставалось всё меньше моих чувств, всё больше и больше требовало еды. К шестнадцати годам я была голодной почти постоянно и в любой приём пищи стремилась урвать лишний кусок. Даже того самого мяса, от которого ещё недавно так хотела отказаться.
Мясное в семейных ужинах готовилось под расчёт. Больше всего – отцу, как мужчине. На втором месте – шестилетний брат, тоже мужчина, хоть и маленький. Третье место делили мы с мамой. Если на ужин были котлеты, мы получали по одной. Я на котлеты молилась – в них не чувствовались мышечные волокна, напоминающие, кого именно мы едим.
После ужина я, не наевшись, начинала таскать печенья и пряники, не в силах остановиться так же, как мама и бабушка. Понимала: лучше всё-таки мясо – и пыталась стянуть побольше, слыша «женщинам побольше нужно салатика». Спешила положить себе порцию раньше всех и съесть, чтобы не оставить места для споров, и получила шуточную кличку «Женя полторы котлеты».
Полторы – это ещё не две, но уже не одна.
* * *
С детства я привыкла переставать быть собой. Это длилось минуты и быстро заканчивалось. К шестнадцати я заметила, что на месяцы будто бы погружаюсь в мутную воду, всё глубже и глубже.
Так проще выдерживать то, что происходит. Не трястись от того, что видишь каждый день. Не бояться себя в будущем, где станешь жить, ненавидя тех, с кого потом всё равно возьмёшь пример.
Это верным образом забирает боль, страх и неловкость, но забирает и всё остальное. Истинное тепло луча света, скользящего утром по твоему лицу. Гордость от заслуженной пятёрки. Понимание того, что человек в зеркале – это ты, и ты реальна, а не играешь в мрачном кино. Даже желание писать истории из себя выскребаешь по старой памяти, суёшь себе под нос старые тексты – это же ты писала, чувствуй. Ты путаешь день с ночью и голод с сытостью, притворство с радостью, любимых с вынужденными, а сон с жизнью. Путаешь себя с никем.
Однажды это становится невыносимо, и ты начинаешь бить себя по телу, по голове, берёшься за острые предметы, лишь бы встряхнуться, понять, что существуешь в этом теле, что оно реально и чувствует боль. А потом не можешь остановиться, ведь это бесполезно, и мутная вода всегда возвращается.
Остановиться получилось только тогда, когда учительница физкультуры, увидев порез, накричала на меня при всех. Зная, что можно обратиться за помощью, я цепенела перед этим и дошла до родителей месяц на третий. Попросила сходить со мной к психиатру, к психологу, к кому угодно, только бы это кончилось.
В ответ я узнала, что в нашей семье никогда не было тех, у кого проблемы с психикой, и описанное существует только в интернете. В интернете же, где подобное называлось деперсонализацией и дереализацией, врач посоветовал прийти на очную консультацию.
Я, погрузившись ещё глубже в мутную воду, не пошла… и скоро сама собой вынырнула до следующего погружения. Видела чудные сны, где что-то звало за собой, заставляя разгадывать. В них я всегда была с кем-то, но никогда не видела его лица, как бы ни старалась. Посмотрев туда однажды, увидела вместо лица чёрную пустоту.
* * *
Когда мне было четырнадцать, а затем шестнадцать, мы с родителями ездили на море. Село Сукко рядом с Анапой было гораздо тише, чем сам город, и чудилось в нём что-то вневременное. За два года с четырнадцати до шестнадцати изменилась я, но осталась прежней одноимённая посёлку гора, так же стремились разлечься на берегу тёплые волны. И всё же это была
В шестнадцать лет я увидела там на пляже девушку с анорексией. Её, тяжело идущую по гальке, под руку заводил в воду кто-то из родных. Я, вырвавшись из оцепенения, смотрела на это и не могла отвести глаз. Это было так страшно, но так притягательно. Словно знаешь, что в этом человеке есть частичка будущей тебя, но так этого не хочешь. И не хочешь сейчас сама смотреть так безотрывно. Хочешь сделать что-то, чтобы так больше не было, но ты совсем не в силах – потому что сама катишься, катишься…
Теперь, полжизни спустя, хочется попросить прощения за свой взгляд у той незнакомки. А ещё узнать: может ли она тоже вернуться в Сукко? Не обязательно приехать. Смогла ли она, да и мы все, вернуться в состояние «до», вернуть телу жизнь, чтобы делать обычное, человеческое – греться на солнце и купаться в море или в реке? Мне сейчас не понадобилась бы чужая рука, чтобы зайти в воду – всё уже не так плохо. Я рада сама протянуть кому-нибудь руку и протягиваю её сейчас.
Потому что думаю: если тело не дошло до критической точки, вернуться всё-таки можно. Мама же стала другой, и это не про еду, не про вес и не про тело. Она развелась с отцом, красит волосы в разные цвета и путешествует в отпуске. От стресса, как и я, прячется в работу и худеет. Жаль, что я всё ещё не знаю, какое у неё любимое блюдо.
Теперь, в мои почти тридцать, мы общаемся как взрослый человек со взрослым человеком, и я понимаю: она сама не избежала многого из того, что чувствую я. Просто не знала, как это называется и что можно по-другому. А когда узнала – просто сочла эту мысль непривычной. Решила не пробовать обращаться за помощью и справиться своими силами. Кажется, она справляется.
Я же увязла в проблемах намного прочнее, чем мама. Жаль, что нельзя безболезненно развоплотиться, как Джулия, став сгустком светлой энергии. Да и на гитаре играть я до сих пор не умею.
Глава 2. Каменная хватка
В школе я привыкла быть первой и от этого устала. Фото на доске почёта, привычная фраза «датыжотличница», звучащая даже тогда, когда ты нарочно зарабатываешь себе вторую четвёрку в аттестат. Медаль серебряная только потому, что в выпуске нет золотых медалистов – пятёрки учительница по физике не ставила в принципе.
Поступив в вуз, я сознательно решила стать незаметной. Слиться с толпой, не светиться, учиться так, чтобы дали стипендию как хорошистке. Но на горе своё я поступила на филфак – туда меня тянуло с седьмого класса.
Молчать на парах поначалу выходило. Потом за меня, как и за других молчунов, взялась преподавательница древнерусской литературы. Задавала вопросы прицельно, за отсутствие ответов ставила минусы. Получая минус в журнал, я чувствовала то, что давно хотела забыть – и забыть больше не могла. Отвечала на вопросы на следующем занятии и получала в конце ещё один вопрос: «Почему молчишь, если всё знаешь?»