Женя Озёрная – Призрачная (страница 4)

Чтобы от этого избавиться, следовало учиться на отлично. И если текущие оценки шли длинной чередой и четвёрки, даже случайные тройки быстро забывались, прятались в груде пятёрок, то четвертные оценки окрашивали чувством недостаточности всю следующую четверть. Одна-две таких четвёрки по нелюбимой математике или физкультуре казались большим провалом. Идя домой после их объявления, я не радовалась скорым каникулам, а думала о том, что будет дальше. Хотелось расслабиться и повеселиться, но не получалось.

В четвёртом классе я решилась на психологический трюк и приучила себя к пессимизму. Готовься к худшему – и если оно случится, ты воспримешь это как норму. Если всё же выйдет лучше, ты порадуешься. На деле же я перестала радоваться вовсе. Хорошее было больше не сюрпризом, даже не нормой – оно стало недостаточным. Призрачная планка быстро убегала вверх, едва я к ней приближалась. То, что ещё вчера казалось вершиной, завтра превращалось в небольшую ступеньку, а послезавтра рассыпалось под ногами пылью, когда появлялась новая вершина, которая тоже скоро рассыплется.

Мне уже не нужно было стать первой, мне нужно было не переставать ей быть. И это определяли цифры – не только оценки в журнале, но и места на олимпиадах. Единственное в жизни второе место в школьной олимпиаде по русскому я ещё лет десять с лишним считала провалом на общем сияющем фоне.

* * *

Пытаясь быть сильными, мы с мамой, наверное, бежали от беспомощности. Отец запил ещё до моего рождения, но меня это коснулось в детском саду. Помню поздние вечера, когда мама ждала его и не выключала свет в комнате. Мы сидели молча и поглядывали на часы – их ажурные стрелки так врезались в глаза, что через двадцать лет проникли в мой первый законченный роман.

«Папа может, папа может всё, что угодно», – пели песню в школе на уроках музыки, и я думала не о хорошем. Человек, с детства казавшийся большим и сильным, на моих глазах терял над собой контроль. Обещал бросить пить и не мог. «Ты где?» – чуть ли не срываясь, выдыхала мама в трубку, и по реакции на ответ становилось ясно, что отец не понимает, где он. Я боялась, что он потеряется, что его, лежащего на дороге, переедет машина. Когда придёт – тоже боялась, но и ненавидела, и жалела разом.

Снова и снова он поздно приползал домой. Сладковато-горький запах алкоголя, а затем и рвоты витал по всей квартире. Я пряталась под одеялом, затыкала уши, чтобы не слышать, как отцу плохо, и с тех пор боялась рвоты – она отбрасывала в то самое состояние беспомощности.

Наутро отец смотрел виновато. «Ну зачем это всё?» – хотелось спросить мне, и я молчала, понимая, что это будет бессмысленно. В последний раз – надеялась я. И каждый раз, пока не родился брат, надежда не оправдывалась.

Вот бы сына, наследника – задолго до этого шутили в семье, и отец добавлял, что ради такого он бросит пить и курить. Я и здесь оказалась недостаточной.

* * *

Казалось, родители видят оценки, но не меня. Любить безусловно умели животные, особенно Алиса – уличная кошка, которую отец принёс с работы, чтобы её не разорвали сторожевые псы. Я верила, что трёхцветные кошки приносят счастье. Алиса и была счастьем, пушистым тёплым комочком. Она мурлыкала рядом под одеялом каждый раз, когда мне было особенно грустно, как бы чувствовала это.

«Если ты к чему-то привязался – отдай это другому», – гласило одно из семейных правил, и когда пришло время ехать в деревню к бабушке, мы взяли Алису с собой. Там держать кошек в доме было не принято, и с большим неудовольствием бабушка согласилась пускать её внутрь хотя бы на ночь. Всё остальное время я следила за Алисой – и, учитывая количество щелей в заборе и под ним, не справлялась.

В кошмарных снах, да и наяву Алиса ускользала на улицу и бежала по своим кошачьим делам, но потом, на следующий день или через несколько дней, возвращалась. Однажды она не вернулась. Я ходила по селу и звала её, спрашивала у тех, кто только мог видеть. Увидев на перекрёстке белое пятнышко, срывалась и бежала, чтобы затем понять, что это была не Алиса, или не застать там никого.

Приехав из города, отец пообещал помочь. Мы долго ходили по селу вместе и звали её. Отец смотрел всё грустнее и грустнее, пока не сообщил, что он видел: Алиса погибла.

Мне было девять. Весь следующий год я рыдала, смотря фильмы и читая книги о животных, которые по какой-то причине оказались разлучены с хозяевами, а потом во что бы то ни стало находили их. Я где угодно готова была различить, как мелькает вдалеке белое пятнышко, но Алиса не возвращалась. Она пришла только во сне и дала знать, что устала от моих слёз – а вернуться всё равно не сможет.

Приехав в деревню год спустя, я написала Алисе письмо и отпустила её. Взамен Алисы пришло новое счастье – творчество. Вместить в себя всё, не перестав существовать, можно было только так – начав существовать в другом мире. Этот мир мог создать или кто-нибудь за меня – я так любила читать книги из сельской библиотеки, – или я сама. Когда первое приелось, быстро затянуло второе.

Улучив минутку, я устраивалась за письменным столом, или на скамейке в саду, или на заднем сиденье машины, пока заняты взрослые; открывала тетрадку, или ежедневник, или за неимением лучшего двойной лист – и плела на бумаге мир из чернильной пасты. Пока не открывалась дверь из коридора, не звучал окрик или вопрос «и как тебе не скучно?», я была не здесь, но была собой как никогда ещё. Какая уж тут скука.

* * *

В двенадцать лет герои всё ещё верили мне безоговорочно, а вот я себе уже не очень. Мама с бабушкой лучше знали, что я чувствую. Знали, сколько и чего нужно есть и пить, тепло мне или холодно – так, будто я была роботом с индикаторами. Обжигающая вода проходила по разряду не горячей, и, садясь в ванну, я стискивала зубы. Желудок болел от объёмов попадающей в него жидкости, а от некоторой еды вроде жирной куриной шкурки приходилось давить рвотные позывы. Даже если и так, пусть невыносимо, преодолевай – это полезно. Слабой быть стыдно, а жить в комфорте слишком легко. Так у тебя всё равно никогда не будет, так не живёт никто.

Слыша это, я старалась быть сильной. Но любое проявление стойкости, направленное не на учёбу, родные встречали с неудовольствием, добавляя: «Кто ж тебя замуж такую возьмёт?». Мама смотрела на меня тем самым взглядом, который я со временем распознавала всё лучше и лучше: если на тебя направлен он, лучше проползти в свою комнату по стенке и не говорить ни слова. В тринадцать я стала выше, чем мама, и перестала бояться её рук – тогда в дело вступил отец.

Ещё мама знала: ребёнок не должен болтаться без дела, в скуке. Любой час свободного времени нужно обязательно занять – тем, что у тебя получается плохо. Само собой, чтобы подтянуть. Так меня, неуклюжую и отсутствующую, занесло на танцы. Напоминая об осанке, тренера тыкали пальцем в спину; сажая на шпагат, наваливались сверху или давили откинутую вверх ногу к стене; а тело опять и опять становилось чужим.

Это не мешало помнить движения ни на тренировках, ни на сцене. Теперь забытье стало другом и помощником, особенно при публичных выступлениях – и на школьных конференциях тоже. Смотря в зрительный зал на конкурсе талантов, я не видела чужих взглядов, хотя, может, они были не менее опасны, чем тот самый мамин. Меня окутывала пелена, защищающая от них. Если я не существую – я в безопасности. Кого-то из одноклассников рассмешил мой неуклюжий танец. Над кем он смеётся? Меня просто нет. Я вообще не жила, и об этом никто никогда не знал.

* * *

В тринадцать лет, перейдя в параллельный класс, я познакомилась с другой новой ученицей – Софьей. Мы быстро сдружились из-за общих интересов, ведь обе любили сочинять истории. Писали и в соавторстве, и по отдельности. Я тогда взялась за свою наивную фантастическую повесть про мэрисьюшную героиню, которой на самом деле хотела быть.

Эту стройную рыжеволосую красотку звали Джулия. Она умела играть на гитаре, что никак не удавалось мне, и просто жила в уединении, наслаждаясь комфортом и исполняя мечты. А потом вдруг решила – действительно, почему бы и нет? – пойти за очередной мечтой и отправиться к другим планетам.

Странствуя по разным мирам, Джулия нашла один, ставший ей особенно милым. Его обитатели, бесплотные сгустки светлой энергии, общались при помощи телепатии. В конце концов Джулия признала их совершенство, отказалась от тела и прошла процедуру развоплощения, перейдя в совсем иную жизнь. Звучит комично? Или уже тревожно?..

Тогда до сгустка светлой энергии мне было далеко. Подростковый возраст брал своё – меня всё больше тянуло к тёмным сторонам жизни. Отец, просматривая историю браузера, нашёл там следы моего интереса к истории человеческих пыток. Мама читала мой дневник и плакала, увидев в нём сгоряча написанное «ненавижу», интересовалась переписками в соцсетях, особенно матерными. Я осваивала искусство укрывательства и притворства, которое ещё не раз пригодилось, но оно помогало мало.

Скоро последовала программа родительского контроля. Родители говорили, что она в любой случайный момент делает скриншот экрана и отправляет им – так они всё видят и знают. Чтобы не оставить на компьютере даже случайных следов чего-нибудь предосудительного, я шла в гости к Софье и играла там в невинных «Симс». Даже у неё чудилось, что за мной наблюдают.