Женя Озёрная – Призрачная (страница 3)
Третий исход, на который статистика отводит около пятидесяти процентов, – долгий и нудный путь к ремиссии. Её затем придётся оберегать всю оставшуюся жизнь, ведь третий исход со звёздочкой – всё-таки рецидив.
* * *
Дочь маминой подруги – это я. Внешний круг общения считает меня успешным человеком, умницей-отличницей, и всегда считал. А я боюсь, что дымка рассеется, они узнают, как я на самом деле живу, и отвернутся. Скажут: «Слабая ты, и мы всегда об этом знали. Тьфу». Так что поворачиваюсь и рассказываю обо всём первой.
Пока только потому, что другого выхода не вижу. Скрываться – значит стыдиться, стыдиться – значит скрываться ещё усерднее. Изолироваться, всё глубже и глубже прячась от остального мира, лишая себя шансов на лучший исход.
Беру дело в свои руки и готовлюсь окунуться в жгучий стыд существования контролируемо – я же люблю контроль. Пора признать, что часть его я давно уже потеряла, отвернувшись от проблемы и от себя в ней. Пора повернуться обратно, свести на нет это глупое предательство и дать место честным мыслям об анорексии. Рассказать о том, как я исчезла, и тем самым воплотиться заново.
Я не обещаю выздоровления и не клянусь, что справлюсь, но сделаю всё, что возможно. Соберу как могу остатки расползающейся жизни. Дневников и переписок совсем мало из-за привычки уничтожать их. Постараюсь верить, что всё это было, вынести нужные уроки и тоже остаться существовать.
Может, я не выползу, и этот текст так и будет разрозненными заметками в гугл-доках. Как бы там ни было, я подарю себе хотя бы процесс и часть результата. Вдруг благодаря им кто-то другой вовремя остановится в том, чтобы вредить себе, а кто-то просто почувствует, что он не одинок. Тогда я останусь существовать на чуточку больше.
Я не жду, пока выйду в ремиссию, чтобы писать. Пусть вместе со мной здесь останутся и ошибки мышления, на которые я теперь, стыдясь и всё-таки анализируя, смотрю свысока. «Слишком глупый поступок, можно было лучше», – думаю так, будто могла стать умнее и говорить сейчас эту фразу, если бы не та юношеская придурь.
Оставлять финал неопределённым или грустным охоты нет, а для счастливого стоит потрудиться – не выдумывать же его, в конце концов? Так что работа рискует затянуться надолго, и пусть этот текст во всех смыслах слова вырастет вместе со мной.
Пусть у меня ещё будет шанс вернуться в тело и обрадоваться этому.
* * *
Началось всё, конечно же, не с еды. Анорексия и другие расстройства пищевого поведения, как ни странно, начинаются не с еды, а с отношений с собой и миром. Трудно просто так взять и решить, что ты больше не хочешь поддерживать существование своего тела едой. Не хватит для этого и одного чьего-то неосторожного слова.
Нужна система мышления, которая не возникает в одночасье. В момент, когда она даёт о себе знать, уже непонятно, как что-либо изменить. Остаётся только проследить, как она формировалась, до самых корней, и надеяться, что ты всё-таки найдёшь нужный способ. Пора выявить эту систему.
Пытаясь отыскать корни своей анорексии, вызвать в памяти ощущения прошлого, я пересматриваю фотографии из раннего детства и вижу на них пухлую темноглазую девочку. Как ни стараюсь, не могу соотнести её с собой, осознать, что пальцами, запечатлёнными там, сейчас набираю эти строки.
Хотелось бы мне просмотреть старые записи, свои первые стихи и повести, подростковые дневники. Переписки школьных и университетских лет, фотографии того времени, первые небольшие, на несколько десятков человек, блоги. Сейчас их почти не осталось. Каждый раз, начиная новый период, я удаляла всё, что успевала удалить из прошлого, а теперь жалею. Жизнь до двадцати двух лет, а кое-где и позже, как узкая тропинка, которая то выходит на солнце, то затянута туманами. Было ли это всё вообще – или это тоже, как и я сама, призрачное?
Жизнь расползается под пальцами, как старая ветошь, но я буду писать как могу.
Часть 1. Хроники исчезания
Глава 1. Быть, но лишь иногда
В двадцать девять лет, получив от психотерапии всё, чего хотелось, я как-то раз заговорила с мамой о детстве. Без претензий, о фактах. Вспомнила о напряжении, с которым живу всю жизнь, и стала размышлять о том, откуда оно взялось. Сказала привычное: ну это вы, родители, меня так воспитали.
Мама ответила, что меня невозможно было воспитать. Это я воспитывала. Она имела в виду характер: каждый раз, когда маленькая Женя намечала что-нибудь для себя или, наоборот, взялась отрицать, трудно было сбить её с пути. Не буду спорить с маминым видением. Сейчас я уверена: она дала мне лучшее из того, что могла.
Однажды, ещё до трёх лет, я отказалась есть то, что считала в детстве гадостью, и вместо желанных мультиков перед сном меня положили в кроватку. Я трогала её железные прутья рукой и наблюдала за тем, как спокойно лежат родители перед телевизором с этими самыми мультиками, смотрят их и разговаривают. Так, будто меня нет. Невыносимое испытание для двухлетки – настолько, что весь мир вокруг заходится в крике, а затем, истощившись, потухает, пока не выбросит меня в новую вспышку.
В комнате темнота, только слабый свет фонарей проползает из окон. Я зависла под самым потолком, смотрю на себя же, лежащую в кроватке, и очень хочу вернуться в тело. Кажется, у меня есть ещё одно, в котором я сейчас, но им ещё труднее управлять, чем данным мне наяву. Я вообще не вижу своих рук и не могу снизиться, как бы ни пыталась. Не могу закричать и разбудить маму и папу. Получается лишь задыхаться и дёргаться, пугаясь отсутствия отклика от тугой и серой реальности. Что, если меня теперь в самом деле нет?
Не помню, что было наутро, но раз я пишу этот текст, я проснулась и ещё много раз просыпалась в себе. Жаль, что не всегда удавалось сохранить себя днём. С раннего детства я исчезала всякий раз, когда мир вокруг виделся слишком громким, большим, обидным или многолюдным. Пусть тело и оставалось на виду у других и меня самой, меня в те моменты больше не было.
Было только ощущение, что я вообще никогда не жила и в ту самую минуту по чьей-то странной придумке вброшена в жизнь. Этот кто-то, решив облегчить задачу, послал в голову всё, что мне нужно знать, от имён и дат до наименований мест. И вот я знаю, где и с кем сижу, но чувствую себя так, будто здесь впервые. Интересно, почему вода пьётся, кто впервые задумал строить дома с углами и с каких пор я именно в этом причудливом объекте, который называют телом?
Я назвала это ощущение «забыла как жить» и пыталась выспросить, что это такое, у мамы. Она отвечала, что я просто задумалась, а то и вовсе переводила разговор на что-нибудь другое. Это плохо – решила я, погрустила о том, что меня не поняли, и сделала это своей маленькой неконтролируемой тайной.
* * *
Это всё же было не плохо. Вместе со мной в моменты исчезания растворялись любая боль, страх и неловкость. Не будешь жить – не почувствуешь. Не разочаруешься. Будучи заметной, останешься незаметной.
Заметной я, как назло, стала ещё до школы. Быстрее многих научилась читать и писать, чем заслужила любовь воспитательницы из детского сада, стремившейся развивать детей как можно раньше. Моими навыками часто восхищались взрослые, а я не успевала гордиться – хотела всё больше и больше. Казалось, только так будет яснее и спокойнее. Детсадовский психолог советовала маме обратить внимание на мою тревожность, а мама, как стало понятно двадцатью годами позже, сама была крайне испугана.
Пока помощь не приходила, я пыталась приспособиться к заметности. Учительница в начальной школе, объясняя, что такое многозначные слова, привела пример: «Женя – первая ученица класса», имея в виду не фамилию. Я густо покраснела… но и рада была оказаться выбранной. «Женя – как солдатик, быстрая и чёткая, – продолжила учительница. – Не тратит ни одной лишней секунды». Раз так сказали – значит, теперь нужно соответствовать, – подумала я и ощутила, как руки становятся чужими. Приготовилась маскироваться. Будучи здесь, не быть собой и оставаться в этом неузнанной, ведь так безопаснее. Ведь так никто не сможет возразить, что Женя не первая.
* * *
Быть лучшей тогда казалось единственным вариантом. Для этого нужно было стать сильной и раз за разом преодолевать себя в любой момент своей жизни. Если у тебя что-то не получается – иди и сделай это. Если у тебя есть склонности, следовать им – слишком простой путь; лучше шлифовать до идеала то, что тебе не дано. Если ты к чему-то привязался – отдай это другому. Если ты не чувствуешь боли и надрыва прямо сейчас – значит, ты живёшь слишком легко. Живя так, ты становишься слабым, а быть слабым – стыдно.
В школьные годы это больше всего проявлялось в оценках – первых для меня цифрах, которые хотелось контролировать.
Как-то раз во втором классе одна из учениц сорвала урок музыки, и двойки получили все. Я выбежала из школы, увидела ждущую меня маму и со смехом рассказала ей про первую в жизни двойку. Это было совсем не страшно, даже весело – всегда ведь старалась на уроках, а тут такое, да ещё не по моей вине, – пока я не увидела мамин взгляд. Радость быстро потухла до следующего дня: тогда я не подготовила пересказ к уроку чтения и получила ещё одну двойку. Это развеселило ещё больше – и ещё страшнее был мамин взгляд. Теперь я была замечена и выбрана не как лучшая и первая, а как недостаточная.