Женя Озёрная – Призрачная (страница 2)

Физиологических спецэффектов анорексия предоставляет полный набор. Желающие, ловите ещё: слабость и замедленный пульс, синяки где ни попадя, сухость кожи и выпадение волос, ранняя седина, проблемы с пищеварением, отсутствие менструаций, потеря либидо… Больше всего боюсь, что выпадут зубы, и после того, как поставила шесть коронок, напряжённо наблюдаю. В университетские годы моя однокурсница столкнулась с расстройством пищевого поведения и потеряла передний зуб. Я часто вижу такое в страшных снах.

* * *

А ещё во снах я ем. Колбасу огромными кусками. Крабовые палочки, которые очень любила в детстве. Всякие сумасшедшие бургеры. Да вообще с ума сойти сколько много, много булок. Я даю себе волю только во снах и ем там в столовых, на фудкортах, на вокзалах и улицах. Может, так мозг обрабатывает страхи?

Жаль, что сюжет нередко заканчивается глупо. Сегодня опять снилась прогулка в городе. Я решила, что надо поесть. Долго выбирала тот самый ларёк в длинной череде, не могла найти ничего путного и наконец определилась. А там… очередь, куда встать не получилось. Задавили меня два огромных мужика, которые тоже хотели бургеров. Так и проснулась.

* * *

Даже без телесных спецэффектов мне трудно задумываться об этом теле и понимать, что я порой вынуждена существовать как человек. Лучше не вспоминать об этом мясном мешке, о том, что у меня есть скелет, мышцы, кровь и не только, что в животе у меня двигается полупереваренная еда. Что слюнные железы производят слюну, а печень выделяет желчь. Что в любой момент в этой сложной системе может произойти сбой, и бывают случаи, когда человек бессилен.

Это само по себе мерзко, но ещё более невыносимо то, что это нельзя поставить на паузу, как фильм, и нельзя захлопнуть, как книгу. Точнее, можно, но тогда будет ещё страшнее тебе – а особенно другим. Другие, как и ты, подписаны на жизнь без спроса. Одни из этих других, родители, вроде бы сами подписали тебя на неё – но их точно так же подписали на жизнь прежние другие, как и десятки поколений до того. Как ты собой распорядишься?

Другие, кстати, часто кажутся милыми и притягательными, хотя они той же природы, что и я. Мне нравятся разные люди – высокие и низкие, худые, спортивные и толстые (не вижу ничего плохого в этом слове, как не вижу ничего плохого в полноте), красоту можно найти в ком угодно. Только не во мне. Думая о себе, я боюсь и одновременно хочу снять с себя кожу, вывернуться наизнанку вместе со внутренностями и исчезнуть. Не оставить больше ни единого физического следа в этом мире. Ненавижу это тело… только иногда.

Иногда, наоборот, восхищаюсь тем, как мудро оно устроено. Иногда жалею за то, что оно многого недополучает, но всё равно держится. Как только я смею так его истязать? Оно носит меня по жизни, позволяет чувствовать мир, общаться с людьми, работать и заниматься творчеством. Когда я смогу перестать вести себя так?

Наверное, когда что-то внутри меня научится вести себя по-другому. Представляю, как это произойдёт, и не особенно верю. Может, начать с притворства?

* * *

А пока в этом теле слишком тяжело быть, и я стараюсь о нём не задумываться. Поставить его на автопилот и замечать лишь в крайних случаях, когда оно не может без моей слежки… нет, помощи. Когда ему больно, когда оно, истощённое, выходит из себя.

Всё остальное время я провожу в эмоциональном и физическом онемении. Давно уже не чувствую настоящего голода и могу часами терпеть жажду, если чем-нибудь занята или не нахожу сил встать. Не помню, когда в последний раз пила обезболивающее или ещё какие-нибудь таблетки, кроме психиатрических, даже если было нужно.

Еду, да и сам факт того, что я ем, тоже хочется скрыть. Идя домой с пакетом из магазина, я чувствую себя низким и слабым существом. В городе, устав выдерживать эти чувства, заказываю доставку и отмечаю в приложении, чтобы курьер оставил заказ у двери. Не могу поделиться с ним ни взглядом, ни добрым словом. Мерещится, будто он меня осуждает за то, что в пакете есть еда, тем более такая убогая и неполноценная, всё время одинаковая. Купила бы хоть мяса, что ли. Сборщики тоже наверняка осуждают – не хочу, чтобы они мне звонили, пусть лучше уберут товар, если его не окажется в наличии.

В работе я тоже стараюсь быть как можно более незаметной. Пока коллеги перебрасываются шутками в чате, я передаю текст дальше по цепочке, тегнув кого нужно, и молчу. Делаю так, чтобы результат заметили, а меня нет. Самый однообразный сотрудник, на аватарках которого старые фотографии в приемлемом для общества весе, картинки или вовсе пустота.

Когда я всё-таки высовываюсь – в чатах или реальных разговорах, да что там, даже в собственном блоге, преследует чувство, что меня слишком много и нужно срочно засунуться обратно. Такие длинные тексты позволяет писать только понимание, что они вряд ли когда-нибудь станут особенно популярными.

Ведь литературное творчество – ещё один путь для тех, кто привык быть незаметным. Многие, начиная показывать своё творчество широкому кругу, боятся хейта, не подозревая, что придётся переплыть огромное море молчания. В этом море я привычный ко всему и хорошо ориентирующийся дельфин. Безвестность – это не страшно. Страшнее заметность – кем угодно, самим собой тоже.

Незаметность привычна и пронизывает собой всё. Я давно не была в отпуске. Давно не была у врачей, кроме психиатров, хотя стоило бы. Давно разучилась плакать наружу – все слёзы стекают в горло. Давно не носила открытую одежду даже летом, когда хорошо бы подставить кожу солнцу и лёгкому ветерку. Отговариваюсь тем, что скрываю псориаз, хотя были времена, когда его не стеснялась.

Дело в том, что я объективно слишком худа. Болезненно худа – об этом говорят цифры, дряблая кожа, синяки под глазами и скелетированные глазницы. Спрячу-ка я хотя бы руки и ноги, ведь анорексию действительно стоит скрывать. Втайне думаю, что это болезнь слабых, вот почему так трудно признать, что я столкнулась именно с ней. Мои подписчики узнали об этом только сегодня, хотя я часто пишу о личном. Чудилось, что в ответ на такое известие меня забросают виртуальными помидорами и назовут симулянткой, ведь я недостаточно худа, что бы ни показывали весы и сантиметр. Пока ты здесь, всегда можно быть ещё чуточку более худой. Иначе это слишком никак. Не считается.

Я сама как человек, похоже, не считаюсь. Есть просто тело набор неких случайных реакций на окружающий мир, не более того. На разных фотографиях, где меня поймали в кадр, разные люди, а на снимках из детства – та, кто не имеет отношения к происходящему. А та, кого по случайности занесло в это тело, просто притворяется. Играет роли профессиональные, семейные, творческие. Люди видят, думая, что это аутентичное, а я единственная из всех не вижу ничего.

Кроме просто тела в зеркале. Это тело, устав жить так, неуслышанным, без связи с душой, однажды перестаёт хотеть. Но хотеть очень хочет. Очень хочет верить, что это возможно.

Даже сейчас, печатая эти слова, я не верю, что всё по-настоящему. С недавних пор я много говорю устно и часто ловлю себя на том, что использую выражение «на самом деле» как слово-паразит, не придавая ему особенного смысла. Будто пытаюсь убедить себя в том, что всё по-настоящему. И не верю. Не верю, что на самом деле живу.

* * *

Бывают времена, когда я ненадолго прихожу в чувство. У меня есть всё, что есть у остальных, в некоторых аспектах даже больше, а я своему телу многое недодаю. Хотя оно мне не враг, а раб, хотя лучше было бы союзником, и пытается выстоять несмотря ни на что. Оно всеми силами всасывает питательные вещества из того скудного пайка, который я ему определяю, и продолжает работать.

Не знаю, как прекратить его мучить. Каждый проблеск чувств быстро затухает, и возвращается онемение. Кажется, меня давно уже нет, и дела хуже некуда. Казалось так и несколько нет назад – но с годами это ощущение усугубляется. Представляю, к чему всё идёт.

Восемь лет назад, впервые обращаясь за помощью к психиатру, я всерьёз и не думала о том, что могу потерпеть поражение. Была уверена, что в любой момент, если пойму, что близка к точке невозврата, тут же остановлюсь. Но случилось не так, и, вероятно, точка невозврата уже пройдена.

Теперь есть три исхода. Только последний из них подразумевает жизнь – с ним я по крайней мере могу смириться. Другие два мне не очень нравятся.

Первый исход – смерть от отказа органов. Иногда я убеждаю себя, что если это и будет, то не скоро. А иногда в тех самых проблесках чувств и закономерных приступах паники думаю о том, что тело страдает прямо сейчас и я могу умереть в любой момент.

Второй исход – суицид. О нём стараюсь молчать, чтобы никого не испугать и не расстроить, но думаю каждый день. Я не хочу умирать. Хочу жить, но иначе. Понять, как устроить это «иначе», совсем непросто. Вот почему на втором году болезни, сама не понимая происходящего, я за бесценок продавала, а то и вовсе раздавала вещи, разрывала связи и сбрасывала с себя обязательства, мчась ко второму исходу. Не видела будущего так же, как и себя саму. Хорошо, что тогда нашлись люди, которые меня всё-таки увидели. Благодаря им стало ясно: я буду бороться до самого конца. Шансы ещё есть.