Женя Озёрная – Призрачная (страница 1)
Женя Озёрная
Призрачная
Вместо предисловия. О ужас, я человек!
У меня есть плохая новость: в свои двадцать девять лет я вешу чуть больше сорока килограммов – меньше, чем весила в тринадцать. Но есть и хорошая: это уже больше, чем полгода назад. У меня анорексия.
Мир зыбкий, а еда пресная – другой попросту нет. После семи лет борьбы, из которых два года с лишним ушло на психотерапию, я уже не хочу худеть. Вижу сны о том, что набрала вес и чувствую себя хорошо. Во снах я счастлива, а после пробуждения возмущаюсь: как я могла не ценить здоровое тело и сотворить с ним такое? А потом грущу, потому что до здоровья ещё долго, и стараюсь не думать о том, что могу его не вернуть.
Мой ИМТ лишь недавно перевалил за 14 вверх. В нынешнем теле внутренним органам неуютно. Я радуюсь, когда ем что-нибудь давно забытое и могу переварить. Сильно радуюсь, когда удаётся не отступить и этот продукт остаётся в рационе дольше, чем на месяц.
Обхват моей талии меньше, чем обхват головы, и я боюсь опять увидеть на весах цифру ниже сорока. Ещё сильнее боюсь узнать результаты анализов и посмотреть в лицо врачам.
Менструации – это праздник.
Я лет шесть не ела шоколада и ещё много-много чего. И столько же не была в кафе.
Лет десять назад, принеся к компьютеру громадную тарелку с бутербродами и пролистав список выпусков очередного ток-шоу, я наткнулась на историю девушки с анорексией, а просмотрев, подумала: уж со мной-то этого никогда не произойдёт. Я ведь так люблю есть.
Но это произошло.
Как вы думаете, хорошо или плохо, что обо всём этом почти никто не знает?
* * *
Знает об этом лишь семья, да и то не вся: кого-то не хочется расстраивать, а кого-то провоцировать на советы или критику. Я живу наедине с любимым человеком в посёлке и не вижу почти никого из знакомых в реальности. Приспособиться к жизни в таком положении помогло наследие ковида: я работаю литературным редактором журнала и беру заказы на фрилансе.
Работа здорово спасает от чувства безысходности, потому что помогает взять себя в руки и делать реальные шаги, чтобы увидеть результат. Спасает и творчество: два месяца назад я закончила второй личный роман, а прошлым летом часть ещё одного, соавторского. Именно за творчество, как барон Мюнхгаузен за косичку, я и хочу вытянуть себя из болота. Я запланировала очень-очень много реальных шагов.
В настоящей борьбе за здоровье их делать гораздо труднее, тут всё кажется игрушечным. Я не могу понять, где концы у большого клубка проблем, и за последние четыре года, с тех пор как испарилась моя первая шаткая ремиссия, потеряла больше трети веса, а вдобавок к тому лучшую, самую питательную часть рациона. Со временем аппетит перестали провоцировать даже нейролептики, при приёме которых вроде бы должно тянуть на еду.
С таблетками от психиатра я познакомилась восемь лет назад, в первый депрессивный эпизод из тяжёлых и неизвестно какой по счёту в целом. Именно тот эпизод подтолкнул анорексию: я впервые провалилась так глубоко и потеряла интерес не только к еде, а к жизни вообще.
С годами мне поставили диагноз биполярное расстройство – тогда лечение пошло более гладко и принесло успехи. Теперь большую часть времени я провожу в умеренной или средней депрессии, которая изредка сменяется чересчур активным состоянием, гипоманией, а потому способна на всё, чего обычно требует от человека общество. Вот только интерес к еде так и не вернулся.
Карл Густав Юнг писал: «Депрессия подобна даме в чёрном. Если она пришла, не гони её прочь, а пригласи к столу, как гостью, и послушай то, о чём она намерена сказать». Я, не в силах выйти из перфекционистского ража, когда-то не послушала депрессию. Она ненадолго отступила, чтобы потом прийти в новой форме, и принесла с собой ещё более страшные дары.
Я сохранила функциональность, но отказалась от того, чтобы себя замечать. Стала ко всему равнодушной. Кажется, будто сижу на уроке жизни, и звонок уже прозвенел, а учитель всё никак не закончит. А ведь он ещё домашку задаст… Хочется сказать: ну можно я уже пойду, а? Так пройдёт вся жизнь, а другой не завезут.
Думать об этом было бы совсем больно, прочувствовать по-настоящему – ещё больнее. Поэтому ты не думаешь и, упаси господь, не чувствуешь чем дальше, тем усерднее. Растворяешься – понемногу становишься призраком.
* * *
Я и вправду, наверное, почти призрак, и не только потому, что меня не видит никто из знакомых. Любимый человек жалуется на то же. Большую часть времени я провожу лёжа: сидеть дольше получаса больно, да и голова кружится. Редактирую и пишу я тоже в постели, и постель эта выглядит так себе: на ней свалены вещи, которые могут скоро понадобиться. Рядом часто стоят бутылки с водой: в депрессивных эпизодах трудно встать даже для того, чтобы попить. Радует то, что на самой глубине я обычно провожу лишь несколько часов, а потом могу подняться. Могу, но не особенно хочу.
Здесь как в детстве – встаю через не хочу. С едой так же. Я давно уже не худею специально и ем три или четыре раза в день по режиму. Ввести такой режим мне посоветовали на заре той первой шаткой ремиссии. Тогда суть была в том, чтобы дать организму понять: еда есть и будет дальше, и её никто не собирается отнимать. Организм согласился с тем, чтобы есть регулярно, но в попытках ограничить себя пошёл другим путём. Взял пример с той хитрой депрессии.
Так уменьшались порции и сужался рацион, и в результате я два года прожила на шестистах-семистах калориях в день, принимая от пяти не очень сытных продуктов в худшие времена до десяти в лучшие. Лучшие времена настали сейчас, когда я перевалила за тысячу калорий в день и набираю по килограмму в месяц, но мне по-прежнему стыдно подробно описывать то, что я ем, даже психиатрам и клиническим психологам.
С годами конструкция моей анорексии приобретает всё более и более уродливый вид и окружается разными пристройками. Режим питания тоже стал одной из них и превратился в ритуал. Кажется, что умереть от истощения менее страшно, и я продолжаю потакать ритуалам, лишь изредка переступая через себя. Тогда приходит временное облегчение, а потом возвращается привычный страх.
Ритуалами обвешано всё. Я покупаю продукты одних и тех же марок, тщательно проверяю качество, отказываюсь от еды, если что-то идёт не так, и ковыряюсь в мусорке, если не успела посмотреть срок годности. Ещё раз посмотреть срок годности. Ещё раз. И ещё раз. Ты думала, что можно просто взять и поверить своим глазам? Сфотографируй и смотри на фото, пока ешь, но не забудь и за едой следить. Не так может быть что угодно, вплоть до крошечного пятнышка на овоще, если оно почудится подозрительным.
Я не посещаю застолья, не хожу в кафе и рестораны – да что там, за одним столом с кем-нибудь не ела уже лет пять. Длительные путешествия поэтому же не вариант. Любая смена обстановки, даже поездка в город, минимальный стресс – сразу же откат. Приехала в гости к маме – потеряла один приём пищи в день и четверть рациона. Затошнило от какого-нибудь продукта – значит, в следующий раз мы с ним увидимся не скоро. Если это случается, я стараюсь преодолеть страх хотя бы на сегодня и надеюсь, что потом капельки решимости сольются в большое море. С этим морем внутри я смогу есть всё, везде и всегда.
Анорексия бывает ограничительная и очистительная. У меня первая. Я ни разу не чистилась, мне всегда было проще не есть совсем, контролируя всё. Говорят, что в расстройствах пищевого поведения важнее всего не еда, а контроль. Думаю, есть в этом доля правды. Контролировать себя у меня получается так же хорошо, как я хотела бы есть. У меня даже профессия контролирующая. Хорошо бы этот контроль запереть только там, в редактуре, и больше никуда его не пускать. Ну вот, опять контролирую!
Помыв пол, я с трудом останавливаю себя, чтобы не поползти по нему с влажной салфеткой. Купив красивый блокнот, с тоской откладываю его в стопочку таких же красивых и неначатых. В диалоге молчу, потому что стыдно ошибиться. Пошутить хоть сколько-нибудь глупо тоже стыдно. Стыдно слушать музыку, в которой собеседник разбирается лучше: вдруг он что-нибудь о ней спросит? Отказаться от дополнительной работы неудобно. Заболеть и отлежаться пару дней – значит подвести всех. Есть я, а есть нормальные люди, все остальные. После достижения нужно поставить новую планку. Прогресс – это не прогресс, если можно быстрее.
Позавчера я начала писать роман, а сегодня, как и вчера, проснулась и поняла, что опять не написала его. Он же должен весь сойтись тут же. С едой так же, и если нет идеального состояния, лучше не пробовать. А идеального состояния в принципе не существует.
* * *
Лет десять-пятнадцать назад, когда анорексию считали модной многие подростки в соцсетях, они радовались лёгкости. Сначала, может, и так. Но запущенная анорексия – это уже не лёгкость. Жто, наоборот, тяжесть, одышка и боль в суставах вряд ли слабее, чем при ожирении. Сейчас, на восьмой год болезни, в двадцать девять лет, мне трудно пройти больше чем километр, и я не знаю, исчезнет ли когда-нибудь этот спецэффект.