Женя Озёрная – Призрачная (страница 7)
Наверное, так и бывает с мужчинами – решила я затем. Может, так вообще происходит у всех, только об этом никто не рассказывает. Говорила же мама, что жизнь российской женщины тяжела и нужно уметь терпеть. А я так хотела быть взрослой…
.Тем более что мама прекратила меня контролировать и разрешила приходить домой к десяти. Данил хоть и доставал из рюкзака огромные контейнеры с едой по расписанию, где бы ни настал момент, но не так уж фанател от зала, как мне до того представилось. Я списала это на влюблённость. Мы с ним всё чаще проводили время наедине у него дома, тем более что бабушка, с которой он жил, летом отдыхала за городом.
Я восхищалась им и не верила своему счастью. В нём было всё, чего так не хватало мне, особенно уверенность в себе, и хотелось ему во всём соответствовать. Однокурсницы удивлялись, как мне удалось отхватить такого парня. Я и сама не знала.
Сам Данил был уверен в своём праве на меня и всем хотел продемонстрировать: у нас серьёзные отношения. Как бы это ни было неудобно с такой разницей в росте, мы ходили даже не держась за руки – только в обнимку, и целовались при всех по его желанию. Когда мы сидели вдвоём в библиотеке, он часто лез ко мне в трусы, и я часто оказывалась замеченной в уже в неприятном контексте…
…а всё остальное время привыкала к тому, чтобы быть под наблюдением Данила. В первый раз мы повздорили из-за того, что я, забыв телефон в универ, задержалась после пар в другом районе и ходила по магазинам с мамой. Придя домой, я увидела много пропущенных звонков и сообщений. Мама удивилась тому, что парень мне достался ревнивый.
* * *
Наступило время первой летней практики: мы поехали в фольклорную экспедицию в один из южных районов Воронежской области. Данил попытался сделать вид, что ему жаль расставаться со мной даже ненадолго, но не смог скрыть свои подозрения о том, как, где и с кем я там буду. Я уверила его, что филфак – факультет женский, а информанты в экспедициях обычно пожилые, и он вроде бы успокоился. Данил воспринял это как необходимое зло, и в назначенное время я уехала.
Там открылся чудный новый мир, на который моё тело реагировало противоречиво. Собирая фольклор, за неделю на жаре под сорок градусов я так ни разу и не помылась, кроме как из тазика и в речке. Жили мы в здании детского сада и воду для мытья головы грели в единственном чайнике на двадцать человек, занимая друг за другом очередь.
Питание нам организовали в местном кафе, которое наверняка обрадовалось такому заказу и кормило нас тремя блюдами три раза в день. Завтрак – пара яиц, бутерброд с маслом и сыром, каша, чай; обед – суп, мясное второе и десерт с компотом; ну и приличный ужин со сладким напоследок.
Сытная еда пришлась кстати – мы много ходили по окрестным сёлам и сильно уставали. Но мне её было чересчур, тем более что местные жители тоже порывались нас кормить. Как-то раз перед самым финалом, придя на базу после посиделок у костра с местным поэтом, мы увидели на столе пирожные, которые раздобыла для нас руководительница практики. Кто-то с трудом изобразил радость, а кто-то всё-таки не смог, но все продолжили есть – и я с ними.
В тот вечер я уже не в первый раз повздорила с Данилом из-за того, что слишком поздно ответила на его сообщения. Иначе поступить бы и не получилось – я считала неправильным, провожая практику за столом со всеми вместе, пропадать в телефоне. Данил говорил, что волнуется о том, как я там, и я верила. Старалась не волновать его лишний раз, не рассказывая о внимании со стороны местных парней, которое, как я потом поняла, в экспедициях бывает нередко. В экспедиции ездят не за этим, так что мы каждый вечер спешили вернуться на базу, закрыться и уснуть, чтобы завтра опять собирать материал. Данил со своей ревностью вряд ли поверил бы на слово и адресовал бы придирки мне.
Я этих придирок не хотела и решила, как говорили обычно женщины постарше, быть мудрее. Тем более что Данил, в общем-то, хотел быть ближе. Он часто говорил: «Если тебя задело то, что я сказал, подумай, правильно ли ты поняла смысл». Вот я и подумала: нужно постараться понять другого. Мы же взрослеем.
Из экспедиции я вернулась с хорошим загаром, багажом новых впечатлений и подругой. С Ритой мы подружились именно на той практике и потом держались вместе чуть ли не до конца магистратуры.
Приобретения случились не только приятные: приехав домой, я тут же из любопытства встала на весы. Узнала, что за неделю набрала три килограмма, и чуточку в себе разочаровалась, вспомнив, как ещё до того Данил с придирчивым взглядом щупал мои икры. Что ж, кормили нас действительно хорошо, но каждый день так лучше было не есть. Я решила к осени пойти в зал, чтобы соответствовать Данилу и держать себя в форме. Втайне мечтала заниматься с ним, но мы жили на разных концах большого города, и добираться было бы трудно.
Данил, выдохнув, быстро понял, что я в его распоряжении. Он надеялся, что мы больше не расстанемся. Ещё одно, уже совместное приключение в деревне нам всё же предстояло.
* * *
Скоро наступил день рождения моей бабушки, и мы с Данилом поехали туда на машине. Читая таблички, мимо которых мы проезжали, он смеялся и переделывал названия сёл на сексуальный лад, что утомляло. Казалось, его интересует только это, а я попросту волновалась перед тем, как познакомить его с кем-то из родственников.
Мама, сама ещё не видевшая Данила, говорила, что знакомство с бабушкой – это важно. Если расстаться с парнем после знакомства с родителями и потом закрутить отношения с новым ещё допустимо, то бабушку так волновать нельзя. Данил уже настроился на поездку, и отменить её было трудно. Меня словно толкнули в спину наверху скользкой горки.
Сам Данил нисколько не волновался. Хотя он всегда так упорно разузнавал, что я делаю в конкретный момент, по его лицу никогда не было видно, уязвлён ли он чем-то. За всё время, проведённое с ним, я ни разу не увидела, как он по-настоящему беспокоится. Злится или грустит – тоже. Изредка по его лицу скользила тень презрения или похоти, а смех был таким же каменным и тяжёлым, как он сам.
Здесь-то я и видела его силу. Если меня выражение лица всегда сдавало с потрохами, то Данил, какие бы обороты ни принимала ситуация, был непроницаем и спокоен. Он умел контролировать себя – этому я и хотела научиться у него. Казалось, Данил, в отличие от меня, несуразного меланхолика, живёт гораздо легче – и с новыми людьми тоже знакомится легко. Бабушка, прабабушка и крёстный с первых же минут полюбили его и только радовались тому, что такой человек приблизился к нашей семье.
Угостившись, мы с Данилом пошли гулять по деревне. Там я провела много времени в детстве, там писала дурацкие первые повести. Теперь, после экспедиции, я видела это место совершенно новым, чудным и историчным и решила показать его Данилу. Он остался равнодушным и застыл у речки, глядя в никуда. Возвращаясь, задержался у соседского куста, интересуясь тем, что это такое растёт, и стал срывать ягоды.
Мы снова повздорили, и, вернувшись в дом, Данил завёл с родственниками разговор о моём характере. У них хорошо получилось найти общий язык. К концу застолья, хоть Данил и не пил, в него полетели фразы «наш ты человек, не то что Женька». Я за всю жизнь привыкла быть для них не тем человеком, но это слышала впервые. Данил для всех, на кого нужно было произвести впечатление, оказывался своим, и показывал зубы лишь наедине.
Свой человек не захотел ночевать в деревне, и к ночи мы вернулись в город, где остались наедине у Данила дома. Сексуальный настрой он решил пустить в ход, очередным каменным разговором добившись того, чего я никогда не хотела. Это принесло только боль, в которой я потом засыпала, чувствуя себя никакой и ничьей. Чудилось ещё в полусне, как шепчет на ухо крёстный: «Хороший он. Береги его».
* * *
В тот день я окончательно поняла, что Данилу почти невозможно противоречить, но не получала прямых запретов и по привычке жила как раньше. Готовилась ко второму учебному году в университете, общалась с давними приятельницами по переписке и собиралась пойти в зал. Данил же, получив подтверждение того, что у меня плохой характер, уверялся в этом на собственном опыте. Ему было интересно всё: куда и когда я иду, почему сделала именно такой выбор.
Я радостно выгуливала яркие платья и каждый раз натыкалась на недовольный взгляд Данила. Он очень хотел знать, для кого я их надеваю, и ответ «для себя» его не устраивал, адресатом моего хорошего настроения всегда должен был значиться кто-нибудь другой. Постепенно платья перекочевали ко мне в сумку – Данил настойчиво предлагал мне брать их с собой к нему в гости и носить дома, а по улице идти в джинсах. Я так и делала, не зная, встречу ли Данила внезапно в универе, одевшись не так, как нужно, и не начнётся ли очередное прилюдное выяснение.
Данил посещал одну дисциплину в нашем корпусе университета, и мы нередко виделись на переменах. Время за поцелуями на публику пролетало быстро, и я не успевала поесть и сходить в туалет. Если Данил был в другом корпусе, он звонил, и в ответ на мои возмущения говорил уже не просто о плохом характере, а о проблемах с психикой. Я, вспоминая периоды погружения в мутную воду и ощущения себя никем, молчаливо с этим соглашалась. Данил знал, что говорит, и знал, куда давить, а я никогда не видела другой любви.