Женя Громова – Мой бешеный профессор (страница 14)

— Лебедева, ты употребляешь что-то? — нахмурился он.

— Нет, Арсений Михайлович. Я с самого утра ни крошки не употребила.

Слукавила, бутерброд “ветчина и сыр” я откусить один раз успела.

— Тогда надевай носки и садись есть.

Ерунда какая-то. Не понимаю я этого мужчину.

Я послушалась и села за стол. Носки оказались колючими и огромными.

Чувствовала я себя в них престранно.

Сидела за чужим столом в мужском халате и носках, пахнущая мужским гелем для душа, а передо мной препод по праву ставил контейнеры с едой, от запаха которой кружилась голова.

Я посмотрела на наш шикарный стол из контейнеров и встала.

— Тарелки здесь? — спросила, указывая на шкафчик над раковиной.

— Нет, — Арсений Михайлович подошёл ближе и указал на правильный шкафчик.

Я открыла дверцу и начала доставать тарелки.

Он был прямо за мной. Почему не уходил?

— Тебе идёт этот запах, — сказал тихо.

А я почему-то услышала “тебе идёт МОЙ запах”.

— Простите, что воспользовалась вашим гелем, — обернулась я сразу, желая оправдаться, потому что стало стыдно.

Зря.

Ведь он даже и не думал отстраниться.

— …но у меня с собой ничего не было.

Несколько мгновений он рассматривал меня, а я его. Вот так близко.

Он протянул руку и открыл ящик с приборами справа от моих бёдер.

— Вилки здесь.

Сглотнул, смотря почему-то на мои губы, и отошёл к столу.

Я выдохнула. Быть с ним рядом становилось как-то опасно. Стараясь отвлечься, я аккуратно переложила еду на тарелки. Получилось красиво — прямо как в ресторане.

— Цезарь будете? Здесь много, — сказала я.

— Нет.

— Вообще-то с мясом нужны какие-то овощи, — возразила, смотря на сиротливо лежащий кусок мяса в его тарелке.

— Кто сказал? — нахмурился Арсений Михайлович.

Или мне уже можно называть его просто “Арсений”?

— Ну врачи говорят, — пожала плечами я. — Клетчатка, все дела, витаминчики.

— Я пью витамины в капсулах. А ты, кстати пьёшь?

— Нет.

Какие уж тут витамины, когда ни на что денег не хватает…

Я поставила перед ним красивую тарелку с разогретым стейком и всё-таки с горкой листьев из цезаря. Сверху присыпала сыром и положила разрезанную помидорку черри.

— Так-то лучше, — сказала с удовольствием и села напротив, придвинув к себе пасту болоньезе.

— Приятного аппетита, Кира.

— Приятного, Арсений Михалыч.

— Михайлович.

— Я так и сказала.

Я взяла вилку. Руки дрожали — от голода, от неловкости, от странности всего происходящего. Первый же кусочек оказался таким вкусным, что я чуть не застонала вслух. Остановилась только потому, что он сидел напротив и внимательно следил за каждым моим движением.

— Нормально? — спросил он.

— Угу-у-у-у, — выдала я, не в силах соврать.

Он хмыкнул. Победно. Будто так и знал.

Мы ели молча. Я, как человек, которого только что спасли от голодной смерти. Он, как всегда, как робот, которому поставили задачу есть аккуратно.

Еда была просто божественной! Вкуснее я ничего и никогда не ела! Пища богов.

— Арсений Михайлович, так почему я здесь? — спросила, когда съела половину и поняла, что больше в меня не влезет.

— Поговорим об этом как-нибудь потом, — сказал он.

— А может сейчас?

— Нет, сейчас ты будешь открывать фен, — Арсений отложил нож и вилку.

Я постаралась выглядеть отстраннённой. Да меня вообще никакие фены не колышат.

Даже те, которые Феррари.

Не колышат я сказала!

Он улыбнулся.

— Мне сказали, он хороший.

— Не соврали, — ответила я. — Но мы не будем его открывать.

— Почему? — нахмурился мой бешеный препод.

— Потому что это дорогая вещь. Подарите его своей девушке. Она оценит, — сказала я максимально ровно. Беспристрастно, насколько смогла.

— У меня нет девушки, Лебедева. Зато есть не в меру говорливая ассистентка, у которой голова мокрая.

— Высохнет ваша ассистентка, — возразила я. — И спать с вами ассистентка не будет.

— Блять, Кира! — ощетинился он так, что я испугалась и выронила вилку. — Ты перестанешь повторять это?! Я могу воспринять твои слова за вызов!

— Объясните всё нормально и перестану повторять! — тоже вспылила я. — Ну, зачем вы меня сюда привезли? В прошлый раз понимаю. А сейчас зачем?

— Затем, что мне надо, чтобы ты была перед глазами, — прорычал он. — Что не ясно?

— Всё не ясно! Зачем? Я не ваша пассия! — вырвалось у меня.

— А чья ты пассия? — вдруг как-то зло спросил он. — Зорина?

Я опешила.