Женя Дени – S-T-I-K-S. Легавая (страница 2)
Легавая вдруг замедлила шаг, задумалась.
– А когда туман… ну этот, кислый, появляется, вы что, кочевать начинаете или тоже сюда же спускаетесь? – спросила она, бросая взгляд через плечо на Кремня.
– Тьфу-тьфу-тьфу! – Тот сплюнул, скрестил пальцы, три раза пошевелил ноздрями, два раза моргнул, видимо на всякий случай. – Вот ведь. Если бы тут пошла перезагрузка, то есть кисляк – тут бы остался только голый лес с озерцом. Тебе не объясняли, что нельзя находиться на кластере во время перезагрузки? Тут же всё сразу исчезает. Всё, что построил – сразу в труху. А живое существо либо помрёт… либо, – он цокнул языком, закатил глаза, – станет дурачком. Хотя мёртвых хоронить удобно. Закопал на временном кластере и всё, полная утилизация. Могилки как не бывало.
– Вот кто о чём… – Сакура покосилась на него. – Зачем ты сейчас это сказал?
– Для общего развития! – Пожал плечами тот.
Легавая нахмурилась. Где-то под сердцем кольнуло. Ведь она похоронила Карла Максимыча на временном кластере. Прямо под той ёлкой… Значит, если вдруг перезагрузка, то даже тела не останется.
– Но ты не переживай, кокотка, – голос Кремня стал неожиданно мягким. – У нас тут стабильный кластер. Перезагрузки тут быть не может. Насколько я слышал, лет двадцать как тут ничего не перезагружалось.
– А кладбища тут нет? – Помрачнела она.
– Тьфу ты!.. Ну я кому только что объяснял?! – Отплёвывался он. – Нет, конечно! Мы всех… почивших… закапываем на времянках. Нет тут кладбищ. Ни к чему они. Ох, у заражённых-то нюх, будь здоров. Они, вон, и под землёй тело учуют.
Легу передёрнуло. Лицо посерело от навязчивой, холодной мысли: если заражённые действительно чувствуют даже то, что под землёй… Могилу Карла Максимыча могли вывернуть, словно консервную банку и останки растащить. Что-то сжалось внутри, желудок сковал спазм. Руками она судорожно вцепилась в винтовку. Возникло острое, безумное желание вернуться назад, к заправке. Туда, где под елью осталась не просто могила, а часть её самой. Но нельзя. Ни сейчас.
Они продолжали идти в тягостной тишине, которую заполнял лишь монотонный гул шагов, шарканье подошв по бетонному полу и редкое шлёпанье капель, падающих с потолка. Примерно через километр в их спины упёрся свет фонариков ещё одной группы, которая догнала их на этом участке тоннеля. Людей было не меньше двадцати. Сначала из-за поворота донёсся глухой и размеренный топот, затем впереди прорезался свет фонарей. Стены тоннеля ожили, пошла дрожащая рябь, отблески пробежали по лицам, вырывая из темноты то напряжённые, то безразличные выражения. Вскоре шум шагов смешался с голосами, и в замкнутом пространстве поднялся галдёж.
Все оживлённо переговаривались, обсуждая опасность приближающейся орды, делились ранее пережитым опытом и новыми догадками о происходящем. Лидия охала и театрально вздыхала, но в то же время внимательно слушала каждого без исключения, выхватывая из чужих слов обрывки и детали, которые могли ускользнуть от невнимательного уха. Она ловко вытягивала информацию, словно пылесос, высасывающий пыль из самых тёмных углов, но, несмотря на её старания, никто не мог рассказать больше того, что уже успела сообщить Веда. Ничего нового.
А вот что действительно бесило Легавую, так это как на неё теперь смотрели, на Лидию то есть. Несколько человек одобрительно похлопали её по плечу с таким видом, будто поздравляют с рождением ребёнка. Как будто это её девочка. А она вся светилась и временами косилась на Легавую. Но всё же парировала поздравления, патетично вздыхая: мол, не её малышка, и она пока что, просто нянчит. Вот это "пока что" Легавую тоже бесило. Она молчала, но чувствовала, что под этой учтивой добротой Лидии прячется что-то скользкое. Что-то, от чего хочется съёжиться и отстраниться. И непонятно, почему всем так нравится эта женщина.
Наконец добрались до третьего перехода. Их встретила массивная, старая, довоенная гермодверь. Естественно – бронированная, с толстой обшивкой, скользила при открытии по рельсам влево. Такие обычно ставят на случай вражеского вторжения, химической атаки или вот такого, как теперь апокалипсиса с тварями. В бетонных стенах строители проделали прорези для фиксации. Справа, под толстым слоем пыли и защитным стеклом, располагалась красная кнопка.
Кремень протолкался вперёд, откинул стекло и нажал. Пуньк – ни-че-го!
Он выпрямился, почесал лысое темя.
– Не хотят нас впускать, ребятки.
Дверь должна была по дуге мягко отъехать вбок, но не шелохнулась. Лишь лампочки вдоль стены мигнули змейкой: погасли и по одной включились снова. Толпа зашевелилась и заойкала.
– Ну вот, ещё и электричество шалит, – нахмурился он.
– Попробуй ещё разок, – Лидия показала на кнопку, тряся рукой. – Может, со второго, с третьего раза пойдёт.
– Там предохранитель, – Лега дулом винтовки указала вниз.
– Что? – Та резко к ней повернулась.
– Предохранитель. Без него ворота не откроются.
– Чёрт… – Кремень хлопнул себя по лбу. – Точно! Совсем вылетело, что там блямба эта стоит!
Он нагнулся, порылся у основания гермодвери, откинул металлическую крышку. Внутри располагался узкий отсек со штифтом и рычаг. На случай, если отключат питание или автоматика взбесится.
– Ща…
Он обхватил рукоятку и дёрнул, послышался щелчок. Где-то в стене глухо затрещало и дверь дрогнула, затем медленно сдвинулась и внезапно встала. Кремень снова нажал на красную кнопку. Ворота заскрежетали, поддались и тягуче поехали влево.
– Проходим, соседушки, проходим, – сказал он, сделав приглашающий жест рукой, будто предлагает не в бункер завалиться, а на чаепитие.
За воротами их встретил такой же коридор-близнец, абсолютно идентичный предыдущему. Плавный спуск вниз, с теми же стенами, с теми же блеклыми светильниками. Через метров триста – снова ворота, снова кнопка, всё довольно шаблонно и предсказуемо. Кремень прижал ладонь, и механизм, ворча, сдался.
А вот за следующими воротами началось нечто похожее на муравейник. Около пятисот человек суетились в холле. Люди метались туда-сюда, гул голосов заполнял пространство, в воздухе витала суета с привкусом волнения. Все были на взводе.
Группа Легавой вошла в просторный холл размером с добротный школьный спортзал, из которого отходили три тоннеля. Через двадцать минут всех пригласили в центральный проход, он вывел в помещение вдвое больше предыдущего.
Тут уже стояли лавки, в углу красовался термопот, компанию ему составлял кулер и скромный стол с пластиковыми стаканчиками, над которым висела доска с листами А4. На другой стене прикреплён огромный экран, который наверняка временами что-то показывал. Что именно Легавая не знала, потому что просто не застала такие времена.
Вскоре в зал зашли двадцать человек в камуфляже. На каждом висели АК-12 наперевес, лица у всех служивых каменные. Те деловито начали собирать оружие у присутствующих, записывая что-то в бумажные планшеты. Лега поначалу заартачилась. Ей это не понравилось ни капли, но она поняла, что оружие в панике и тесноте лучше держать подальше от нервных рук.
Народу в зале было много. Больше всего было женщин, далее дети, несколько мужчин. Кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то ютился у входа буквально плечом к плечу. Ни о каком комфорте речи не шло. Лега, Берта, Рикошет, Сакура и Кремень устроились у дальней стены напротив той, где висел экран. Лидия с малышкой заняла место на лавке впереди Легавой.
Когда все, кто мог, нашли себе угол, перед толпой вышел черноволосый мужчина с красивыми, медовыми глазами. Камуфляж сидел на нём как на офицере с военного мотивационного постера, то есть безупречно. Держался он уверенно, степенно, будто всё вокруг под контролем. В его осанке чувствовалась армейская выучка и железная привычка быть у руля.
Он заговорил чётко и формально, как и положено человеку его ранга.
– Уважаемые граждане. Вы все меня знаете, а кто не знает – представлюсь. Меня зовут Уж. Я – подполковник стаба Форт Воля. На момент эвакуации я назначен командующим этим бункером. Все решения здесь принимаются исключительно мной. Все запросы проходят только через меня.
Он сделал паузу, давая присутствующим осознать простую истину: тут он – закон, суд и охрана в одном лице.
– Также объявляю военное положение на всё время пребывания в бункере. Военное положение будет сохранено и на поверхности в течение двух недель с момента выхода.
Гул прокатился по толпе. Пульс самого пространства участился.
– А это значит: сухой закон, комендантский час, ограничение перемещений, полное подчинение военному руководству, запрет на конфликты и самосуд. За нарушение устава последует изоляция, а в тяжёлых случаях и ликвидация.
Толпа затихла.
– Теперь перейдём к основной причине эвакуации и мобилизации. С северо-запада мигрирует орда численностью сто двадцать тысяч особей. Наш стаб, к несчастью, стоит прямо на пути их передвижения.
В зале повисла гробовая тишина. А потом поднялась волна охов, шорохов, испуганных переглядов, всхлипов и ахов.
– Причин для паники в настоящий момент нет, – отчеканил подполковник. – Специалисты по скрыту и иллюзиям обеспечивают полную невидимость поселения. Все действия координируются генералом Эльбрусом.
И тут из толпы раздался противный, мужской, высокий голос: