Женя Дени – Фэнкуан: циклон смерти (страница 5)
Он снова, уже с большей осторожностью, взял деда за плечи. Тот покорно засеменил к столу, но при этом его ноздри судорожно и жадно раздувались, втягивая воздух. Серёге от этого вновь стало не по себе. На кухне всё ещё стояла вонь от сгоревших яиц. «Бля, ну всё, щас мне пропиздон вставит за эти кокушки погорелые…» — мысленно приготовился он к привычной вспышке дедового гнева. Но старик не произнёс ни слова. Он сел за стол послушным, но странно скованным болванчиком и начал ритмично открывать и закрывать рот, словно пережёвывая воздух. Серёга, не спуская с него глаз, выключил закипевший, свистящий чайник. Их небольшой, старенький холодильник был забит продуктами под завязку. Любимая дедова сырокопчёная колбаса лежала в самом дальнем углу, у задней стенки, и чтобы до неё добраться, пришлось вытащить целую гору еды: охлаждённую тушку курицы, прямоугольный бидончик с холодцом, несколько шайбочек и треугольничков сыра. Когда на полке наконец освободилось место и Серый уже протянул руку к заветному батону сырокопчёнки, за его спиной раздалось отчётливое шуршание целлофанового пакета.
— Дед, я сам щас всё сделаю, — бросил он через плечо. — Сиди спокойно.
Он обернулся и от неожиданности выронил палку колбасы. Та с глухим стуком ударила ему по ноге и укатилась под стол, прямо к дедовым тапкам.
— Ты чё делаешь? Ебёна во-о-о-ошь! — вырвался у него хриплый крик, и глаза от ужаса и непонимания стали круглыми, как блюдца. Дед Вася, припав к столу, вцепился своей вставной челюстью в сырую, холодную тушку курицы и с дикой силой пытался оторвать от неё кусок, издавая при этом хлюпающие, чавкающие звуки.
— Фу! Брось! Брось, кому говорю! С ума что ли сошёл совсем?! — Серёга кинулся к нему, ухватился за скользкие ножки птицы и дёрнул на себя. Раздался отвратительный, влажный ЧПОК, и он вырвал курицу из рук деда вместе с… его вставной челюстью, которая теперь торчала из мяса. По лицу старика, искажённому немой, но яростной досадой, было ясно — он был в бешенстве от того, что у него отняли «добычу».
— Ты охренел, на? Кто ж сырое мясо жрёт?! — трясущимися руками держал Серёга куриную тушку с торчащей из неё челюстью, чувствуя, как его самого начинает трясти уже полностью от шока и отвращения.
— Й-йа… — прохрипел дед обиженно, и слюна тонкой нитью повисла у его подбородка. — Голодный…
— Пиздарики на воздушном шарике… — прошептал Серёга, отступая на шаг. — Ты меня пугаешь, старик… Тоже блин нашёл время чудить… Как раз когда с пацанами в кои-то веке решили собраться… А может, ты надо мной прикалываешься? А? Дед? — в его голосе звучала уже не злость, а почти мольба, желание услышать привычную ругань в ответ. Но вместо слов он услышал громкое, урчащее бормотание, доносящееся из глубины дедова живота — звук пустого, яростно требующего пищи желудка. Серёга выдохнул, сдаваясь. — Ладно… — покорно сказал он, опустился на корточки, достал из-под стола колбасу, быстрыми, нервными движениями снял с неё плёнку и нарезал на толстые кругляши. Слепил три несуразных бутерброда, сунул их на тарелку, налил в кружку крепкого сладкого чаю и подвинул всё это к деду. — Я это… Ну, ты ешь пока, а я щас приду, ладно? — Он даже не дождался ответа. Дед уже жадно засовывал в свой беззубый рот сразу по полбутерброда.
Он выскочил из квартиры в подъезд, не удосужившись даже накинуть кофту, на площадке было холодно, и резко нажал на звонок соседней двери. Из-за створок донеслось поспешное шарканье тапок и бурчащий женский голос, затем — шуршание у глазка. Раздался сухой щелчок замка, дверь распахнулась, и Серёгу окутала волна духоты, влажного кухонного пара и знакомого, всепроникающего запаха, которым в этот день чадил, наверное, каждый дом в городе: варёных овощей для салатов, бульона, лука и лаврового листа.
— С наступающим, Серёженька! — радостно встретила его Тамара Григорьевна, обмахиваясь кухонным полотенцем. От жара плиты чёлка у неё слиплась и прилипла ко лбу, а полное, доброе лицо лоснилось от испарины. — Заходи, не стой на пороге!
— С наступающим, тёть Тома, — пробормотал Серёга, машинально заглядывая за её спину в прихожую. — Да нет, я… Пашка дома?
— Нет… — лицо соседки тут же омрачилось. — Сынок на смене сегодня, вкалывает. Вот так-то, новый год встречать одной придётся… Совсем невесело. Может, хоть дедушка Василий ко мне на чай с тортиком заглянет, а? Компанию составит. Тебя бы тож позвала, так у тебя поди свои дела, с нами старпёрами тебе будет не интересно наверное...
— Тёть Том… Я, собственно, по делу… — Серёга понизил голос. — С дедом что-то не то. Думал, может, Пашка взглянет, как медик…
— Да ты что? — женщина аж всплеснула руками. — Что с ним? Давление? Сердце? Чего ж ты скорую не вызываешь, дурачок?
— Да не… не тот случай, — замялся Серёга, с трудом подбирая слова. — Он… какой-то странный стал. Час назад вроде нормальный был, а сейчас будто не в себе. Побледнел весь, говорит сбивчиво… И голодный до жути, прямо неестественно голодный. Может, хотя бы ты просто взглянешь?
— Серёж, да ты сам-то в себе? — опешила Тамара Григорьевна. — Я ж ветеринар, а не фельдшер! Скорую вызывай, немедленно!
— Да приедет она сейчас, ага… — начал было Серёга и тут же осекся, вспомнив, что Паша как раз и работает на скорой. Вся его готовая сорваться с губ саркастическая тирада про ответственность медиков в праздники застряла в горле. Странно было бы такое сморозить, учитывая, что он как раз за медиком пришёл.
В этот момент мелодично пропиликал домофон, открылась дверь подъезда, и снизу, с первого этажа, донёсся нарастающий шум и гам вместе с заползающим за шиворот пробирающим сквозняком. Серёга и соседка инстинктивно замолчали, прислушиваясь. Чётко слышались истеричный, всхлипывающий голос Любани и грубые перебранки двух мужчин.
— Ну, пошли, быстро посмотрю, — сдалась Тамара Григорьевна, уже снимая фартук. — Но если что серьёзное, сразу «103», ясно?
Лифт с гулким стуком остановился на этаже выше них, и теперь голоса соседей были слышны отчётливо. Любаня хныкала и причитала, а в такт её голосу судорожно звенела связка ключей.
— Господи, — вздохнула Тамара Григорьевна, выглянув через перила лестничного пролёта. — Валерка, кажется, с утра уже… ну, заложил за воротник. Двое его в квартиру волокут, на ногах не стоит. Мда, ну а чего тянуть? Хряпнул с утреца и жизнь веселее.
Серёга лишь пожал плечами. Ему сейчас было не до этой парочки. Они зашли в квартиру Серёги. Кухня была пуста. Бутерброды исчезли, а чай в кружке остался нетронутым. Взгляд Серёги скользнул по столешнице, где по-прежнему лежала жуткая инсталляция — пожёванная куриная тушка с торчащей из неё вставной челюстью.
— Дед? Ты где? — Серёга шагнул в свою комнату, потому что она была ближайшей. Та была пуста.
Тут же из глубины квартиры, из комнаты деда, донёсся протяжный, не то стонущий, не то кряхтящий звук. Тамара Григорьевна, не раздумывая, направилась на него. Старик лежал на своей кровати, укрытый одеялом, и мелко, часто дрожал.
— Вась, это я, Тома… — женщина осторожно приблизилась к кровати и тронула его за плечо. — Тебе плохо?
— Х-х-холооодно… — простучал зубами дед, не открывая глаз.
Тома привычным жестом положила тыльную сторону ладони ему на лоб, затем на щёки.
— Серёнь, а у него температура, похоже… Градусник есть?
Серёга метнулся к старой лакированной стенке, открыл бар (который служил скорее складом для документов, платёжек, запасных лампочек и аптечки), и достал оттуда прозрачный пластиковый бокс, доверху набитый блистерами и пузырьками. Покопавшись, он извлёк термометр в виде небольшого белого пистолета, который в прошлом году им подогнал Пашка.
— Ах, этот китайский… — поморщилась тёть Тома, принимая прибор. — Всегда на градус ниже показывает, я уж знаю.Она навела «дуло» градусника на висок деда Васи. Через несколько секунд прибор тонко запищал.
— 36,8… — прочла она. — Значит, на деле все 37,8, а то и выше.
— Он вечно на балконе курит в одних тапках и трусах, — раздражённо пояснил Серёга, будто оправдываясь. — Простыл что ли.
— Вот раздолбай! — пожурила она старика уже строже. — Василий, ну-ка, посмотри на меня. Давай, поверни голову.
— Уй-й-дите… о-о-оставьте меня… — простонал дед, отворачиваясь к стене и кутаясь в одеяло ещё сильнее.
— Вась, я кому сказала? — голос Тамары Григорьевны приобрёл профессиональную, командирскую твёрдость, которую она годами оттачивала на непослушных ротвейлерах и нервных спаниелях. — Сейчас скорую вызову, и тебя в больницу упекут! Давай, выполняй, когда с тобой по-хорошему разговаривают.
Она аккуратно и настойчиво взяла его за подбородок и повернула лицо к свету. Он зашипел, на свет ему было неприятно смотреть, поэтому он попытался спрятаться под одеяло, но она во время это пресекла, и внимательно посмотрела ему в глаза. Зрачки были одинаковыми, но размером меньше спичечной головки, сильно сузились, белки покрылись красной паутинкой воспаленных капилляров, а сам взгляд… взгляд был странным. Не затуманенным от температуры, а каким-то незрячим, устремлённым куда-то сквозь неё, в пространство за её спиной.
— Улыбнись, Вась. Ну, покажи зубки, — скомандовала она, всё ещё пытаясь проверить симметрию лица — первый признак инсульта.
Дед Василий медленно обнажил дёсны, те едва кровоточили и слегка распухли. Улыбки не получилось. Получилась гримаса, больше похожая на беззубый оскал. Уголки рта не поднялись равномерно, одна сторона лица как будто отставала, делая выражение ещё более неестественным и пугающим.