Женя Дени – Фэнкуан: циклон смерти (страница 4)

— Да за Тёмушенко и двор! — тут же, не отставая, добавил Олег.

— И в звезду, и в красную армию! — солидно подхватил Рома, завершая импровизированную клятву верности.

— Короче, посоны, решение принято! — с непоколебимой уверенностью в голосе объявил Олег. — Все собираемся на хате у Серого, будем у него праздновать НГ только мужикам, без этих всех… баб!

— А чо у меня-то? — неуверенно и даже как-то испуганно проговорил Серый, явно представляя себе масштабы предстоящего погрома.

— А ты что, дедка своего потащишь к Тёме праздновать? Или одного на всю ночь оставишь? Не по-человечески как-то. Ко мне нельзя, у меня намечается натуральный серпентарий с истериками. К Роме, к его набожной матушке, которая при виде капли алкоголя падает в коматоз и не выходит из него до второго пришествия? К тебе, Серёг, только и ехать. Просторно, дед Вася свой, не стесняется.

— Бля, ну ладно… — смирился Серый, тяжело вздохнув. — Только вы это… на… Бухла и хавки захватите, что ли, а то я ток на нас с дедом закупился…

— Да без проблем! — бодро отозвался Олег, уже мысленно составляя список продуктов. — Мы всё организуем!

Артёму в этот момент отчаянно хотелось послать их всех куда подальше. Не было в его душе ни малейшего желания праздновать, надевать дедморозовский колпак и делать вид, что всё хорошо. Он грезил о том, чтобы остаться суровым, трагичным мужиком, который сидит, насупившись, в кресле-груше на балконе, сурово смотрит на чужие, веселые фейерверки и сурово курит, чувствуя, как боль становится возвышенной и осязаемой. Он хотел сурово включить на полную громкость Three Days Grace с их неповторимым, яростным гимном всех разбитых сердец «I Hate Everything About You» и сурово, с наслаждением, утонуть в этой горечи. Но нет. Эти идиоты, эти назойливые, любящие козлы уже всё решили за него, сметая его планы на величественное, одинокое страдание одним махом.

— Ну чё, пацаны? Значит, так и решаем: сначала в продуктовый затариваемся, а потом — на хату к Серому? — подытожил Олег, переведя разговор в практическое русло.

— У меня сегодня шоу до шести, — послышалось в ответ, и на заднем плане у Ромы явственно забила тяжёлая клубная бас-линия, заглушая его слова.

— Чего? — сморщился Олег, приставив телефон ближе к уху. — Кто, блин, тридцать первого декабря пойдёт в стрип-клуб? Все же по домам оливьехи с петергофами стругают!

— У меня тут вовсю эякулирует бухгалтерия, Олег! — просветил его Рома, повышая голос, чтобы перекрыть шум. — Корпоративы, ты слыхал о таком? Ты знаешь, сколько тут баб с десяти утра визжит, пищит и денежный дождь пускает? Тут не протолкнуться!

Под ромину категорию «бухгалтерия» традиционно подходили все дамы за сорок со строгим, уставшим от жизни видом, и неважно, кем они на самом деле работали — главное, что приходили в клуб с тем же настроем, с каким идут на плановую инвентаризацию.

— Короче, я понял, — выдохнул Олег, сдаваясь. — Про тебя до шести не вспоминаем. У тебя тут самая важная работа наравне со спасателями и врачами — развлекать уставших от жизни, работы и мужей бабёнок.

— А я тут дома уже хавку варганю, на, — добавил Серый.

— Да ёпть, чё вы как эти самые? — разочарованно фыркнул Олег. — Тём? А ты-то чё молчишь? Только не говори, что у тебя понос и золотуха?

— Не, я готов, — наконец отозвался Артём. — Где встречаемся и когда?

— О, вот это кайфец! — искренне обрадовался Олег, почуяв движение. — Слушай, давай я к часу дня к тебе подскачу? Заберу тебя, и сразу стартанем в «Полис»?

— Давай. — Жду тогда.

— Эт, Рома и Серёга, — вернулся Олег к организационным вопросам, — вы пока подумайте и напишите в наш чат в тележке, чё купить надо и сколько, лады?

— Да, ща напишу. — Отозвался Серый.

Глава 2: Серый. 31 декабря 2025г. 12:12.

Серый остался в приятной прострации после звонка, ощущение было тёплым и знакомым, прямо как в старые добрые времена, когда они общались только пацанами, жизнь казалась проще и беззаботнее, трава зеленее, небо голубее, а Рома даже не помышлял о карьере стриптизёра. Он блаженно смаковал это послевкусие, как вдруг услышал из кухни отчётливый хлопок, затем второй, а следом до него донесся едкий, знакомый и отвратительный запах… Запах, который он, кстати, почуял ещё во время разговора с мужиками, но не обратил внимания.

— Ай! Сука! Яйца! — вырвалось у него, и он, подскочив с дивана, понёсся на кухню. Уже было ясно, что вода выкипела, и варёные для оливье яйца не просто сгорели, а устроили пальбу на маленькой кухне. Запах сгоревшего белка и сероводорода окутал всё помещение, но хуже было визуальное подтверждение катастрофы: потолок и стены вокруг плиты теперь украшали прилипшие ошмётки скорлупы, жёлтые брызги желтка и сероватые хлопья белка. Он снял с конфорки ковшик, распахнул окно настежь, отчаянно замахав полотенцем, чтобы разогнать вонь, и мысленно приготовился к неминуемой разборке. Дед Вася, с его острым, как у ищейки, нюхом, уже наверняка почуял неладное и вот-вот ворвётся с криками. Но странно… с балкона не доносилось ни звука, не слышно было яростного и быстрого шарканья на кухню.

Задержка показалась подозрительной. Серый, всё ещё морщась от вони, вышел на застеклённый, но продуваемый холодом балкон. Картина, которая предстала его глазам, была необычной: дед стоял у открытого окна, но без привычной сигареты в руках, неподвижно уставившись в густую пелену падающего снега. Серый уже собрался пропеть ему насмешливую строчку из дурацкой песенки про идущий снег, но замер, присмотревшись. Старик что-то беззвучно шептал, губы его безостановочно шамкали, а ступни в домашних тапочках мелко и беспокойно переминались с ноги на ногу как будто пытался удержать равновесие на палубе во время качки.

— Старый, ты чё стоишь? Выперся налегке, замёрзнешь же? — спросил он, и в его голосе прокралась опаска. Внутри ёкнуло глухое беспокойство, страх, что деда наконец настигла деменция, диагноз которой врачи пока не поставили, но которая уже давно витала в воздухе его забывчивости и моментов отрешенности. — Докурил? Давай домой…

— А я… а это… а… — прохрипел дед, не отрывая стеклянного взгляда от снежной пелены.

Серый, не раздумывая, взял его за плечи, мягко, но твёрдо развернул от окна и увёл в комнату, уложив на застеленную пёстрым покрывалом кровать, накинул на него плед.

— Щас чайку тебе поставлю, на. Отогреешься, на, — сказал он, пытаясь звучать бодро, и шмыгнул носом, отправляясь обратно на кухню, где его снова ударил в нос стойкий запах катастрофы.

Повернув кругляшок конфорки, он услышал довольное шипение газа и чиркнул длинной зажигалкой. Синее пламя побежало по кольцу и раскрылось ровным голубым подсолнухом. На решётку он водрузил старый, эмалированный чайник с красными гвоздиками. И в этот момент, сквозь шум кипящей воды и вентилятора на вытяжке, до него донесся голос. Женский голос, зовущий кого-то и настойчиво так, раздражённо, почти истерично. Серый подошёл к окну, выходящему во двор. Внизу на парковке металась их соседка Любаня в белом пуховике, теребя за рукав своего мужа, здоровяка Валерку. Серый всегда их недолюбливал: пафосные богатеи на своей чёрной «бэхе», смотревшие на всех свысока. Сейчас Любаня пыталась докричаться до супруга, а тот стоял как вкопанный, тупо уставившись в открытый багажник, доверху забитый продуктовыми пакетами.

— Мажоришки, — с презрением буркнул Серёга себе под нос. И нет, ему даже в голову не пришло, что отрешённость Валерки удивительно похожа на дедову. Он развернулся, чтобы проверить чайник, и вскрикнул от неожиданности:

— Бля!

Прямо перед ним, в дверном проёме, стоял дед Вася. Он молчал, но его губы снова беззвучно шамкали, а всё тело слегка покачивалось в той же странной, беспокойной "пританцовке".

— Ты чё это? Хочешь единственной сиделки лишиться? Дед, я чуть кирпичный завод не навалил от испуга! Не подкрадывайся так! — выпалил Серый, прижимая руку к груди, где сердце колотилось, как сумасшедшее.

— Есть хочется-а-а-а… — протянул дед Вася хриплым, каким-то даже не своим голосом. Выглядел он откровенно жутко: всегда похожий на высушенную курагу, сейчас он казался совершенно бесцветным, будто выбеленным, глаза глубоко провалились в темные впадины орбит, а щёки втянулись так, что обнажились скуловые дуги.

— Ну это… Ничё пока не готово, да и завтракали же недавно… — запнулся Серёга, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от внешнего вида родителя. — Давай бутерброды с нарезкой тебе организую? С чайком? А? Слышь?

Дед стоял совершенным "невдуплёнышем", витая где-то в своих непостижимых мыслях; суета внука, его вопросы и испуг будто не доходили до него сквозь толстую стеклянную стену. Единственное, что пробивалось сквозь этот барьер и пылало в нём с нечеловеческой силой — это голод. Звериный, всепоглощающий, сводящий желудок голод. Серёга тем временем начал тревожиться по-настоящему. Да, дед мог быть забывчивым и ворчливым, но такой отрешённости, такого стеклянного взгляда он за ним никогда не замечал. Да и внешний вызывал беспокойство.

— Ля, слушь, может, тебя так погода шендарахнула? — попытался он найти логичное объяснение, сам себя успокаивая. — Точно, снег же первый пошёл, а у тебя эта вечная метеозависимость… Давай садись за стол, щас тебе покрошу колбаски.