Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 95)
Ни один аспирант не смог продержаться у нее больше трех месяцев. Мне необходимо было проработать с ней дольше: моя диссертация основывалась на ее идеях. Что бы она сейчас ни закричала, что бы ни заставила меня делать, как бы странно себя ни вела, я хотел – мне было необходимо – исследовать то, что исследует она.
Она продолжала:
– Ученые огораживают себя идеями. Невольно. Вы любите прыгать через изгороди?
– Да.
– Годится.
Она встала.
– Не хотите услышать о моей диссертации?
– Вы работаете над множественными вселенными. Это единственная причина, по которой вы могли ко мне обратиться.
Она права. Но множественные вселенные – тема очень широкая. М-теория, последняя правдоподобная теория всего существующего, святой Грааль современной физики. Мы живем во вселенных, обладающих одиннадцатью измерениями, которые называются [мем]бранами. Мы постигаем их с помощью математики, но, когда пытаемся представить это с помощью измерений, которые можем видеть, это приводит к представлениям вроде свернутых фигур или заполняющих воздух шаров. Если посмотреть на наши жалкие рисунки, может показаться, что мы живем в голограмме из листов прозрачной бумаги.
После этого необычного интервью я провел с ней целый год, допоздна засиживаясь над диссертацией и позволяя себе только по субботним вечерам выпить пива и поболтать с друзьями.
Вначале было очень трудно. Иногда она целыми днями говорила о своих последних идеях, но говорила не со мной. Говорила сама с собой, со стенами, с окнами, с принтерами. Я мог быть неодушевленным предметом. Я ходил за ней по лаборатории, делая заметки. Ходил, как за шестилетним ребенком. Она говорила о воспоминаниях из множественных вселенных, из альтернативной истории, альтернативного будущего. Когда спустя несколько месяцев такого хождения за ней я вдруг впервые понял, что она имеет в виду, она внезапно умолкла посредине одного из своих монологов, глядя прямо на меня, словно увидела незнакомца, и сказала:
– Память есть симфонический ответ на бесконечные базы данных всех бран вселенных. Нам нужно расслышать верные ноты или ответить этими верными нотами на вызовы, словно мы запрашиваем нужную таблицу из космической базы данных.
Я узнал, что ее не интересуют ни еда, ни погода, ни даже отпуск. Я научился никогда не менять расположение предметов в лаборатории, а если меняла она сама, то никогда об этом не забывала. Даже у карандашей были свои места. В мои обязанности входило подавать ей пальто, когда она шла куда-нибудь, набрасывать ей его на руку, чтобы она его заметила, и тогда она надевала его, и ей была не страшна новоанглийская непогода, и она могла пройти через кампус к маленькому известняковому особняку, который предоставил ей университет.
Мне было все равно, игнорировала ли она меня или я оказывался в центре ее внимания. Я проводил рядом с ней многие месяцы, когда она казалась поразительно нормальной и вела меня к новому уровню понимания. Но, уходя в себя, она бродила по лаборатории и разговаривала со стенами. У Эльзы была грация балерины, она легко и изящно огибала все физические преграды, а тем временем ее мозг резвился в математических джунглях, а падающий сверху свет превращал ее волосы в пламя. Она была настоящей Королевой Физики, и я оставался с ней, стал ее учеником, ее Ватсоном, ее постоянным спутником.
Ее навещали ученые знаменитости, репортеры и главы кафедр физики, и я служил переводчиком, ретранслятором ее идей:
– Нет, она считает, что это скорее музыкальная база данных. Или что-то в этом роде. Связано ли с морфогенетическими полями Шелдрейка? Отчасти. Янга? Она говорит, что он слишком прост – это не коллективное подсознательное. Это коллективная база данных, голограмма, настроенная на музыку. Мост между одиннадцатью измерениями. Да, некоторые измерения слишком малы, чтобы их можно было увидеть. Эльза считает, что размер – иллюзия. – Я продемонстрировал это так, как однажды продемонстрировала она, вырвав волос с моей головы. – Здесь миллионы вселенных. И мы тоже здесь. Возможно. – Тот, с кем я говорил, казалось, удивлялся, или пугался, или сердился, и тогда я качал головой. – Нет, сам я не понимаю этого.
Эльза кивала, когда я говорил или переводил ее фразы с физического языка на английский. Иногда она касалась моей руки, ее худые пальцы дотрагивались до моей кожи, и меня пронизывало почти электрическое тепло.
Моя диссертация вызвала жаркие споры. Один из профессоров сказал, что работа, которую я выполняю, невозможна и опасна, другой утверждал, что это не моя работа, а Эльзы, но двое других поддержали меня. Эльза, конечно, присутствовала при обсуждении, она смотрела в потолок, что-то писала в своем переносном компьютере и не участвовала в спорах. Я был измотан. Если это один из тех дней, когда она считает меня мебелью, проголосует ли она за меня? Но именно в этот миг она вдруг сказала:
– Адам прекрасный ученик и больше того – исключительный физик. Развиваемые им идеи лишь частично основаны на моих работах. В остальном мы с ним работаем независимо. Дайте ему докторскую степень, чтобы мы смогли вернуться к делу.
Так я стал доктором физических наук.
Фонд Кайли-Джеймса предоставил мне достаточно средств, чтобы я мог еще пять лет оставаться с Эльзой в качестве постдока. Другие физики внимательно наблюдали за нашей работой; в обычных журналах появились две соответствующие статьи, а в популярном научном журнале – разбавленная упрощенная версия. Без гранта я был бы нищим.
Спустя шесть лет и три гранта, через два года после окончания докторантуры, я снова встретился с Эльзой. Университет предоставил ей ФР – «физический ра зум», искусственный интеллект, разработанный для нее коллегами, снабженный базовыми программами по физике. У ФР было много интерфейсов, среди них голограмма, которую мог создавать пользователь. Этот интерфейс понравился Эльзе, она сделала ФР девочкой, растущей по мере того, как ФР овладевала новыми знаниями.
Мы с Эльзой целый год передавали ФР ее идеи в области теории струн, наполняя ее данными о формах многочисленных бран вселенных. Это была достаточно сложная теория, ни на один довод не находилось возражений, я зрительно ничего не мог себе представить, хотя математику воспринимал легко. Я решил, что мы закончили. Но весь следующий месяц мы с Эльзой передавали мировую музыкальную базу данных: Брамса и Моцарта, Брукнера и Дворжака и таких музыкантов, как Йо Йо Ма и Карлос Накаи. После многомерной математики и музыки мы закормили ФР литературой. Мы давали ей романы, биографии, научную фантастику, мистерии, даже любовные романы. Попросту говоря, мы давали ФР не только математику и музыку, мы отдавали ей самих себя.
Однажды воскресным утром, примерно через год после того, как мы начали программировать ФР, я вышел из дома с двумя стаканчиками кофе в руках, прошел по ледяным улицам и ногой отворил дверь. Эльза сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на запрограммированную блондинку-ФР. На ней были те же джинсы и свитер, что в субботу, нечесаные волосы падали на плечи, закрывали спину и касались пола. Она негромко напевала. Я напрягся, услышав нечто новое. Наклонился. Голограмма тоже негромко гудела, издавая звуки, которых я никогда не слышал от человека. Я понял, что Эльза старается произнести те же слова, но ее горло не в силах справиться с этими нечеловеческими звуками.
– Эльза?
Она не обратила на меня ни малейшего внимания. Значит, предстоит очередное
Потом мигнула и посмотрела на меня.
– Доброе утро, Адам. Сейчас утро?
– Ш-ш-ш! – ответил я. – Ш-ш-ш-ш! Вам пора спать.
Я мягко потянул ее за руки, и она встала, пошатываясь, словно только что проснулась. Покорно прошла вслед за мной к длинному узкому дивану, который мы втиснули между двумя столами под принтером, легла и мгновенно уснула. Я укрыл Эльзу ее пальто, подоткнув его с боков, потом бросил ей на ноги, торчавшие из-под пальто, свой запасной свитер. Во сне она выглядела молоденькой девушкой, словно паутина морщин вокруг рта и глаз исчезла.
Я сел на ее место и посмотрел на ФР. Эльза сделала голограмму балериной, и хоть ФР был легок и изящен, мне показалось, что ему холодно в легком трико. Голограмма была высотой в три фута, как раз подходящей, чтобы я мог смотреть ей в глаза, и продолжала гудеть; ее горло, разумеется, не знало усталости. Я понял, что она издает не шум, а скорее
– ФР?
Она остановилась.
– Да, Адам.
– Что ты делаешь?
– Проигрываю то, что слышу, когда ищу себя.
Я попытался прояснить.
– Ты ищешь искусственный разум по имени ФР в другой вселенной?
– Имя меня не интересует. Я ищу песню, похожую на мою историю.
Голограмма мягко улыбнулась: этому ее научили, чтобы облегчить взаимодействие с людьми. Она подняла над головой руки, затем левую ногу – так что я увидел кончики ее пальцев над ее головой, потом она трижды подпрыгнула на пуантах и приняла прежнюю позу.