Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 94)
У него оставалось слишком мало времени до того, как реальный мир лишит его всякой возможности выбора. Он взвесил рюкзак, думая, какова будет реакция Хитченса, когда он расскажет эту историю, – и в то же время как обойти острые углы вопросов об Оверсэтче, когда будет давать показания.
– Джейк, – спросил он, – что такое Силения?
Миранда улыбнулась, но ответил Джейк:
– Силения не «что», как вам представляется, она не объект в традиционном смысле. И не реальное место. Просто… некоторые люди поняли: для того, чтобы описать, как устроен сегодняшний мир, необходим новый язык. Когда все становится гибким, как описывать это в прежних терминах?
Вы теперь понимаете, что города, страны и корпорации подобны устойчивым водоворотам в потоке перемен? Они аттракторы – состояния, в которых оказываются новообразования, которых тем не менее в любой данный момент может здесь не оказаться. А что, если и люди таковы? Представьте себе водителя, работающего на компанию, занимающуюся доставкой. Он едет по своему обычному маршруту, разговаривает с клиентами и доставляет пакеты, но вместо него то же самое мог бы делать другой водитель. Когда он на работе, он не сам по себе, он
«Оно 2.0» позволяет нам вычленить эти временные состояния из постоянного потока. Это инструмент, который позволяет нам сосредоточиться на временных состояниях, когда очертания того, что мы считаем реальным, – стран и компаний, – расплываются. Если «Оно 2.0» может существовать для стран и компаний, то разве не может оно существовать для отдельных людей?
– Это и есть Силения? – сказал Геннадий.
Миранда кивнула, но Геннадий только покачал головой. И дело было не в том, что он не мог вообразить себе нечто подобное, представить существование такой проблемы. Джейк утверждал, что люди с некоторых пор вовсе не люди, что они играют роли, меняя их в течение дня и представляя силы, о существовании которых даже не подозревают. Личность может одновременно находиться в разных местах, как сам Геннадий и его аватары, его инвестиции, его электронная почта и веб-сайты, сираноиды, которыми он управляет. Он понял, что всю свою взрослую жизнь проводит именно таким образом, его личность размазывается по миру. В последние несколько недель этот процесс ускорился. Для людей вроде Джейка, родившихся и выросших в мире постоянных изменений, существование «Оно 2.0» и Силении вполне разумно. И может показаться даже обыденным и привычным.
Возможно, Силения и есть это новое «Оно». Но Геннадий слишком стар, слишком оброс привычками, чтобы говорить на этом языке.
– А санотика? – спросил он. – Это что такое?
– Представьте себе Оверсэтч, – ответил Джейк, – но без каких-либо нравственных ограничений. Представьте себе, что вместо создания новых карт здоровых человеческих отношений в вашем распоряжении есть «Оно 3.0», которое отыскивает катастрофы – точки и мгновения, когда правила нарушаются и возникают хаос и анархия. Представьте себе армию сираноидов, начинающих действовать в такие моменты, чтобы воспользоваться чужими несчастьями и болью. Это было бы очень действенно, не правда ли? Не менее действенно, чем Оверсэтч.
Это и есть санотика, – сказал Джейк, как раз когда у планшира показался бегущий матрос. – Успешно действующий паразит, питающийся катастрофами. И миллионы людей работают на него, даже не подозревая об этом.
Геннадий поднял рюкзак.
– Санотика взяла бы это… и изготовила бомбу?
– Может быть. А откуда вы знаете, мистер Малянов, что сами не работаете на санотику? Откуда мне знать, что этот плутоний не будет использован для каких-то ужасных целей? Он должен достаться Силении.
Геннадий колебался. Он слышал, как Миранда Вин просит его сделать это; после всего увиденного теперь он знал, что такие силы, как Оверсэтч и Силения, могут незаметно, миг за мигом, менять его видимый мир силы и контроля. Может, на самом деле это Фрагмент нанял Интерпол и самого Геннадия. И, возможно, они могут сделать это снова, а он даже не узнает об этом.
– Бросьте рюкзак в трюм, – сказал Джейк. – Мы пошлем за ним кого-нибудь из Оверсэтча. Мама, ты сможешь принести его в Силению, когда захочешь.
Дождь стихал, и Геннадий видел, что щеки Миранды мокры от слез.
– Я приду, Джейк. Когда нас отпустят, я сразу приду к тебе.
А потом так же, как Джейк, сказала:
– Ну же, Геннадий. Они сейчас будут здесь!
Геннадий крепче сжал рюкзак.
– Я оставлю его у себя.
Он достал из кармана очки и бросил их за борт. И покинул город, который открыл лишь недавно, но уже успел полюбить и привыкал в нем жить. Город – вращающийся мир, созданный из света и мыслей, порождаемых каждое мгновение теми, кто в него верил, словно он был абсолютно реален. Геннадий хотел бы быть одним из таких людей.
В голосе Миранды слышалось раздражение Джейка, когда она сказала:
– Но откуда вы знаете, что рюкзак не достанется санотике?
– На Земле есть и другие силы, – ответил Геннадий, стараясь перекричать бурю, – кроме Оверсэтча и санотики. И одна из таких сил – в этом рюкзаке. Есть и другая сила – я сам. Возможно, моя сущность тоже меняется и я одинок, но я все равно последую за содержимым этого рюкзака, куда бы он ни отправился. Я не могу уйти с вами в Силению, не могу даже остаться в Оверсэтче, как бы мне того ни хотелось. Я последую за плутонием и постараюсь, чтобы он никому не причинил вреда.
Бренда Купер
Бренда Купер – футуролог, автор научно-фантастических произведений и специалист по учету и распределению ресурсов из города Киркленд, штат Вашингтон. Фантастику она начала публиковать в первые годы этого столетия как соавтор известного писателя Ларри Нивена; с тех пор ее самостоятельно написанные рассказы и романы привлекли внимание любителей жанра.
Рассказ «Песни гениев», первоначально опубликованный в «Аналоге», представляет собой необычное сочетание жанров жесткой научной фантастики и любовного романа; речь в нем идет о женщине-аутистке, которая исследует множественные вселенные, и ее прежнем аспиранте, который получает докторскую степень и становится ее партнером. Рассказ ведется с его точки зрения и создает эмоциональную базу для концепции ветвящихся вселенных, которая в фантастике часто воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Возможно, здесь чувствуется отзвук классического произведения Урсулы Ле Гуин «Девять жизней», но рассказ свежий и совершенно оригинальный.[47]
Песни гениев
Влюбил Эльзу, ее звонкий редкий смех, мраморную голубизну ее глаз, веснушки у крыльев носа. Ее мозг. Первое, глубочайшее, влечение – самая трудная задача. Она увлекала своей напряженной мыслью, уносила меня туда, где я не бывал раньше, она обгоняла меня в изучении математических структур теории струн и мембран, в путешествиях по многомерным складкам многочисленных вселенных. Я любил ее так, как любят редчайший австралийский черный опал или вид с вершины горы Эверест. Одно то, что такие женщины, как Эльза, встречаются редко, привлекало меня. Ученых женщин очень мало. Она полностью пленила меня, когда я был ее аспирантом, – с 2001 года, за девять лет до
Десять лет спустя, на прошлой неделе, я вошел в кабинет Эльзы. Она стояла спиной ко мне, глядя в окно. Когда я плотно закрыл дверь и скрипнул ножкой стула, она не шевельнулась. Я кашлянул. Ничего. Она могла бы быть статуей. Ее светлые, соломенные волосы длинным каскадом спускались до стройных бедер; они были перевязаны на голове фиолетовой лентой, как у маленькой девочки. Руки висели вдоль тела, выныривая из рукавов розовой футболки и почти касаясь выгоревших джинсов. На ногах Эльзы были сандалии «Биркен».
– Привет? – осторожно произнес я. – Профессор Хилл?
Все ли с ней в порядке? Никогда не видел такой неподвижности ни у кого, кроме, разве что, спящего ребенка.
Чуть громче:
– Профессор? Я Адам Гайлз, пришел на интервью.
Наконец она повернулась, изящно подошла к столу и села в большое кожаное кресло. Посмотрела мне в глаза, как будто больше ничего в ту минуту не видела.
– Вы знаете, что означает слово «атом»?
Я моргнул. Она нет. Теплый ветер из открытого окна разметал соломенные пряди волос по ее лицу.
Удерживаемый ее взглядом, я поискал верный ответ. Она ученая-аутист. Буквально.
– «Неделимый».
– Почему?
Я задумался. Атомы состоят из протонов, электронов, нейтронов и множества еще более мелких частиц.
– Когда его называли, о многом не знали. И не могли представить себе ничего меньше.
– А значит, боялись того, что меньше. И пытались превратить слово в ограду. Они думали, что, если назвать атом неделимым, можно сделать его неделимым.
Взгляд она по-прежнему не отводила. Голос у нее был высокий и твердый, когда она говорила, словно пела партию сопрано. Я изучал аутистов, изучал в Сети материалы о самой Эльзе. В физике она была необыкновенной, волшебницей. Направо и налево сыпала идеями, иногда глупыми и ошибочными, но изредка приводящими к прорывам. Если она примет меня, я помогу университету производить хорошее впечатление и смогу передавать ее идеи людям, которые годами будут им следовать. Один из тех, кого она интервьюировала, подвел итог так: «Когда говоришь с Эльзой о физике, видишь только ученого. Аутистом она становится за обедом».