Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 96)

Глядя на эту странную картину, я покачал головой.

– Среди разумов? – Тут я рассмеялся. – Или ты ищешь ИР – балетную танцовщицу?

– Моя история – не балет. Просто на этой неделе Эльза учит меня балету и балетным па. Вчера я изучала оперы и музыкантов. – Она улыбнулась и изобразила легкий поклон. – Да, конечно, среди разумов. Мы считаем, что моя суть не может существовать дважды в одной и той же бране.

– Эльза ищет свою суть?

– Она слышит музыку и может передавать ее мне, чтобы я могла сыграть ее, но сама играть не способна.

Теперь ФР хмурилась, по ее щекам потекли слезы.

– ФР, как это понимать?

Слезы исчезли без следа. ФР стала очень серьезной.

– Так, что у людей нет доступа к своей сути. Они не могут достаточно хорошо настроиться на космическую симфонию, чтобы найти себя. Судя по истории, это похоже на правду. Люди очень сильно хотят найти себя и создают сотни религий, медитируют годами, принимают галлюциногены. Но безуспешно.

Я побарабанил пальцами, обдумывая, что это значит.

– А ты можешь добиться успеха?

– Я действую, исходя из того, что не могу, но я стараюсь опровергнуть это. Эльза делает то же самое.

– Я должен сообщить тебе сегодня новые данные: две новые идеи насчет сингулярности перед самым Большим взрывом.

– Я не вычислительная машина. – Она подняла обнаженную руку над головой и откинулась назад; ее балетная пачка в обратном сальто выглядела нелепо. Продолжая гудеть, ФР точно приземлилась. – Видишь?

– Ну, хорошо. Послушай, ФР, у меня от тебя мурашки по коже. Может, наденешь что-нибудь потеплей?

Она рассмеялась, подражая смеху Эльзы, и я улыбнулся, увидев пальто, точь-в-точь такое же, как то, что укрывало спящую Эльзу, вплоть до широкого пояса и больших серебряных чувствительных к температуре пуговиц.

– Спасибо.

Я взял остывший кофе Эльзы и поставил его в микроволновую печь, а потом вернулся к своему столу. Гудение и симфония возобновились, так тихо, словно это был просто фоновый звук; следующие четыре часа я старательно вводил данные в ФР, устанавливая начальные связи, чтобы по ним можно было следовать и пополнять базу, наблюдал на дисплее за установлением этих связей, глядел, как проверяется и сопоставляется информация, как оценивается ее уместность. Потер усталые глаза и внезапно захотел теплой еды и холодного пива.

Я осторожно коснулся плеча Эльзы, поднимая ее. Она сразу же загудела.

– Пойдем, я тебя покормлю.

За последние дни она привыкла в повседневной жизни следовать за мной, как я следовал за ней в лаборатории. Я помог ей надеть пальто, протянул вязаную шапку, сам тоже закутался в серое пальто и серый шарф и надел теплую шапку. Падал медленный снег, заглушая все звуки в университете. Мы шли по площадке между корпусами, оставляя свежие следы на снегу толщиной в дюйм. Волосы Эльзы, влажные и запорошенные снежинками, лежали поверх пальто. Надо было спрятать их под шапку, чтобы они не намокли.

Солнечный луч, вырвавшись из прорехи в тучах, коснулся щеки Эльзы, осветив ее волосы, а потом соскользнул на верхушки сухой травы, торчащие из снега. Я улыбнулся и, обняв за плечи, повел ее. Она рассмеялась и взяла меня за руку – дружеский жест, связь.

Так часто случалось после того, как она уходила от мира; после целых дней монологов или работы с данными она приходила в себя и казалась нормальной, тянулась к людям, стремилась к товариществу и удобству теплых отношений. Время от времени к ней заходили другие профессора, иногда они оставались и говорили всю ночь, и Эльза разговаривала с ними и даже смеялась; в другое время, заметив ее изменившееся настроение, они исчезали. Заглядывали главы кафедр и отделов, представители различных фондов. Они интересовались ее идеями (некоторые сами работали с искусственным разумом вроде ФР), но больше сосредоточивались на музыке и математике.

Я оставался человеком, который присматривает за ней, следит, чтобы она надевала пальто, приносит ей виноград, яблоки и кофе. Семья. Эта мысль вызывала у меня улыбку.

Возле «Гриля Джо» пахло чили и теплым хлебом, и мы с Эльзой улыбнулись друг другу, переглянулись и взялись за руки. Мне нравилась прогулка, но мы уже были у входа. В заведении оказалось почти пусто. Эльза выбрала столик у окна, и официант, который нас знал, принес кувшин темного пива, две миски чили и тарелку с ломтями хлеба.

Мы ели в приятном молчании, пока я остатками хлеба не подобрал начисто чили со своей тарелки. Эльза, как обычно, едва притронулась к пиву. Но чили доела – хороший признак! Иногда мне приходилось кормить ее чуть не силком.

– Я сегодня разговаривал с ФР, – сказал я. – Она говорит, что вы обе пытаетесь опровергнуть теорию, будто больше нигде не существуете.

– Я ищу себя. Она тоже ищет себя. – Эльза отпила маленький глоток пива из нетронутого стакана, а я допил первый стакан и налил себе второй.

Я весь день думал об этом.

– Ну, хорошо. Одна теория утверждает, что мы создаем собственную вселенную каждый раз, как делаем выбор. Ты допьешь пиво или не допьешь. Существует вселенная, в которой ты слегка пьяна, и другая – вероятно, эта, наша, – в которой ты не пьяна. Миллион личностей. Это легко. Может быть. Вы обе одинаковы, и, возможно, вы обе и есть ты.

Она кивнула с незаинтересованным видом, как будто снова куда-то унеслась мыслями. На ее верхней губе была капля пивной пены.

Я схватил ее за руку, сжал, стараясь сохранить Эльзу в этой минуте, моей минуте.

– Но интересней иная теория о том, что другие вселенные существуют, поскольку миллионы раз возникали одинаковые условия, и поэтому в них происходили одинаковые перемены, и поэтому другая ты, другой я, другая ФР – все это существует. Точно, как мы сейчас.

Она облизала пальцы свободной руки, потом сжала мою кисть той рукой, которую я держал в своей.

– Это просто вопрос ветвления. Одна теория утверждает, что ежедневно образуются миллионы крошечных развилок. А другая говорит, что развилки длинные. Вопрос в размере ветвей и их числе.

Я вспомнил, как в девятом классе отец пытался заниматься со мной алгеброй. Он показывал на уравнение, которое мне было совершенно непонятно, – острие его карандаша дрожало – и говорил: «Ты должен понять уравнения. Как это ты не понимаешь уравнений?» И решал уравнение без всяких промежуточных этапов, а мне приходилось искать того, кто был бы достаточно медлителен, чтобы не обгонять меня. Но сейчас учителя, кроме Эльзы, рядом не было – по крайней мере по этому предмету.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Тебя увлекли размеры, Адам. Это так же опасно, как увлечься временем. И то и другое – ограничения.

Я вообще не думал о размерах.

– Но… но в одной вселенной пьяные и не пьяные рассказывают обо мне миллионы историй. А в другой вселенной вообще нет свободной воли.

– Я ставлю, – Эльза подняла свой стакан, – на вселенную из историй.

Она осушила стакан, потом еще один – раньше она никогда так не делала – и встала, чуть покачиваясь; я взял ее за локоть, вывел из двери и повел по лужайке.

Мы прошли половину дороги (Эльза опиралась на мою руку), когда вдруг остановились и замерли почти в полной темноте под снегопадом. Эльза подняла руки, обхватила меня за голову и притянула мое лицо вниз для поцелуя. Губы у нее оказались холодными и мягкими; мы жадно целовались, как дети, неожиданно получившие свободу. На ее губах был вкус сладкого перца и пива. Это был единственный раз, когда она поцеловала меня.

Что произошло в эту ночь в других множественных вселенных?

В течение следующих трех недель Эльза работала с ФР так, словно они участвовали в гонках. Лицо ее светилось энергией, и даже когда она явно уставала, ее глаза танцевали. Я держался чуть в стороне и наблюдал. Эльза была настолько поглощена работой, что от громких звуков вздрагивала и сердито смотрела на меня, и я передвигался на цыпочках. Вначале Эльза и ФР продолжали работать со слышимыми звуками – гудение и музыка звучали так тихо, что я едва их слышал. Потом ФР начала издавать белый шум, смешивая слабые звуки, исходящие от окружающего. Потом я услышал тишину, а Эльза и ФР стали разговаривать светом. Я следил за ними через собственный интерфейс, связывающий меня с ФР, который позволял следить за обменом звуками-вспышками, за тем, как протягиваются нити между идеями, концепциями и даже стихотворениями. Я этого не понимал, но связи казались правильными, и тогда я отказался от попыток понять: передо мной на дисплее словно текла река идей.

Почти ежедневно Эльза находила новый объект, включала его в ФР, расширяя ее сеть. Сайентология. Культ карго. Древние пещерные рисунки.

Я записывал все это, сохранял для других, для будущих исследований. Пытался не отставать от них, с трудом карабкался в гору, отягощенный неспособностью понять. Кормил Эльзу, но она отказывалась уходить домой, и я купил второй диван, чтобы она не оставалась одна.

Мы так и не совершили первый прорыв.

За окном утреннее солнце украсило лед на ветвях яркими точками света. В лаборатории пахло выдохшимся кофе и застарелым потом. У меня не поднимались веки, в голове был туман. Эльза еще спала, свернувшись под одеялами, которые я принес для нее из дома, одна нога высунулась и торчала под необычным углом. Передо мной зеленым и голубым светом вспыхнул дисплей. ФР требовала внимания.