Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 82)

Брэд считал эту идею ужасной. Отвратительной. Он не мог понять. Я поискала в темноте салфетку для себя и Брэда.

– Это может уничтожить нас и всю компанию, – сказал он.

– Знаю, – ответила я. Легла. Хотела уснуть.

– Ну, так давай сделаем это, – сказал он.

Мне расхотелось спать.

– Я не могу этого принять, – сказал он. – Видеть тебя такой. Твоя боль надрывает мне сердце. Слишком больно.

Я снова заплакала. Это понимание, эта боль. Неужели это и есть любовь?

Прежде чем я уснула, Брэд сказал:

– Может, стоит изменить название компании.

– Почему?

– Ну, я только что сообразил, что название «Ваша необычная кукла» может вызвать непристойные мысли у тех, кто на это настроен.

Я улыбнулась. Иногда вульгарность – лучшее лекарство.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Брэд протягивает мне пилюли. Я послушно беру их и кладу в рот.

Он смотрит, как я запиваю их водой из стакана, который он мне дал.

– Мне нужно позвонить, – говорит он. – Ты ведь подремлешь?

Я киваю.

Как только он выходит из комнаты, я выплевываю пилюли в руку. Иду в ванную и промываю рот. Закрываю за собой дверь и сажусь на унитаз. Пытаюсь вспомнить число π. Мне удается вспомнить пятьдесят четыре знака. Это хорошо. Оксетин, должно быть, перестает действовать.

Я смотрю в зеркало. Смотрю себе в глаза, пытаясь представить сетчатку, сопоставляя одни фоторецепторы с другими, представляя решетку их расположения. Поворачиваю голову из стороны в сторону, наблюдая, как напрягаются и расслабляются мышцы. Такое действие имитировать трудно.

Но в моем лице ничего нет, ничего настоящего за этой маской. Где боль, где боль, которая делает любовь реальной, боль понимания?

– Ты в порядке, милая? – спрашивает Брэд из-за двери ванной.

Я открываю кран и плещу водой в лицо.

– Да, – говорю я. – Приму душ. Можешь купить чего-нибудь поесть в магазине через улицу?

Получив задание, он успокаивается. Я слышу, как за ним закрывается дверь номера. Закрываю кран и смотрю в зеркало, на то, как капли воды текут по лицу, находят каналы в моих морщинах.

Человеческое тело – удивительное творение. Человеческий мозг, с другой стороны, просто шутка. Поверьте, я знаю.

Нет, снова и снова объясняли мы с Брэдом перед камерами, мы не создаем «искусственного ребенка». Мы не думали об этом и не это делаем. Мы создаем утешение для горюющих матерей. Если вам нужна Эйми, вы поймете.

Я смогу идти по улицам и видеть женщин, несущих в руках аккуратные свертки. И иногда буду знать, знать наверняка – по звукам плача, по тому, как машет маленькая ручка. Я смогу смотреть в лица этим женщинам и не чувствовать, что сердце разрывается на части.

Я думала, что пошла дальше, опомнилась от горя и готова начать новый проект, действительно большой проект, который удовлетворит мое честолюбие и покажет миру мое мастерство. Что готова жить дальше.

Мне потребовалось четыре года, чтобы разработать Тару. Возилась я с ней тайно, одновременно делая других кукол на продажу. Внешне Тара выглядела как пятилетняя девочка. Дорогие материалы – пригодная к трансплантации пластокожа и синтегель – придавали ей неземной, ангельский вид. В ее черные ясные глаза можно было смотреть вечно.

Я так и не закончила двигательный механизм Тары. Если оглядываться назад, это кажется благословением.

В качестве временной меры я использовала механизм смены выражений лица, разработанный для Кимберли энтузиастами из медицинской лаборатории МТИ. Улучшенная с помощью множества микромоторов, которых у нее первоначально не было, Кимберли могла поворачивать голову, мигать, морщить нос и создавать тысячи убедительных выражений лица. Ниже шеи она была парализована.

Но ее мозг… о, ее мозг…

Я использовала лучшие квантовые процессоры и самые совершенные твердотельные матрицы, создавая многослойную сеть нервов со множеством обратных связей. Я использовала стенфордскую семантическую базу данных и добавила собственные модификации. Программирование было великолепным. Поистине произведением искусства! Одна модель данных заняла у меня больше полугода.

Я учила ее, когда нужно улыбаться и когда хмуриться, учила, как и когда говорить и слушать. По вечерам я разбирала графики активации нервных узлов, пытаясь обнаружить и решить проблемы, прежде чем они возникнут.

Пока Тара создавалась, Брэд ее не видел. Он был слишком занят – справлялся с ущербом, нанесенным гибелью Эйми, а позже продвигал новые модели кукол. Я хотела удивить его.

Я посадила Тару в инвалидную коляску и сказала Брэду, что это дочь друзей. Мне нужно сделать кое-какие дела – не согласится ли он посидеть с ней? Я приду через несколько часов. И я оставила их в своем кабинете.

Когда два часа спустя я вернулась, Брэд читал ей «Пражского голема».

– Иди, сказал великий ребе Лёв. Открой глаза и говори, как человек.

Очень похоже на Брэда. У него своеобразное чувство юмора.

– Хорошо, – перебила я его. – Очень смешно. Я поняла твою шутку. Сколько времени тебе понадобилось?

Он улыбнулся Таре.

– Закончим как-нибудь в другой раз, – сказал он. И повернулся ко мне: – На что понадобилось?

– На то, чтобы понять.

– Что понять?

– Хватит насмешек, – сказала я. – Что ее выдало?

– Что выдало? – спросили одновременно Брэд и Тара.

Меня не удивляли слова и поступки Тары. Я могла предсказать, что она скажет, раньше чем она говорила. В конце концов, я ведь точно знала, как меняется ее нейронная сеть с каждым взаимодействием.

Но больше никто ничего не заметил. Я могла радоваться. Моя кукла прошла тест Тьюринга на подлинность жизни. Но я испугалась. Алгоритмы делают разум посмешищем, и этого никто не знает. Как будто всем все равно.

Неделю спустя я наконец созналась Брэду. Сначала он изумился, потом обрадовался (я знала, что так будет).

– Фантастика, – сказал он. – Мы больше не просто компания по производству игрушек. Можешь представить, что мы с этим сделаем? Ты прославишься, по-настоящему прославишься!

Он все продолжал говорить о возможных применениях моей разработки. Потом заметил, что я молчу.

– Что не так?

И я рассказала ему о китайской комнате.

Философ Джон Сёрль предложил исследователям ИР задачу. Представьте себе комнату, сказал он, большую комнату, заполненную аккуратными клерками, которые прекрасно выполняют приказы, но говорят только по-английски. В комнату поступает постоянный поток карточек с необычными символами. В ответ клерки должны писать на чистых карточках другие необычные символы и отправлять их из комнаты. Для этого у клерков есть много толстых книг на английском языке, в которых содержатся такие, например, правила: «Если ты видишь карточку с одной горизонтальной завитушкой, а за ней поступает карточка с двумя вертикальными завитушками, начерти на чистой карточке треугольник и направь соседу справа». В правилах ничего не говорится о значении символов.

На карточках, поступающих в комнату, – вопросы, написанные по-китайски, и клерки, следуя правилам, выдают разумные ответы на китайском языке. Но можно ли сказать, что участники этого процесса – карточки, клерки, вся комната и вся эта деятельность – понимают хотя бы слово по-китайски? Замените слово «клерки» словом «процессор», «книги с правилами» – «программами», и вы увидите, что тест Тьюринга ничего не доказывает и что ИР – искусственный разум – всего лишь иллюзия.

Но довод «китайская комната» можно обратить и в противоположную сторону: замените нейроны клерками, замените физические законы, управляющие деятельностью потенциалов, томами четких правил, и как после этого можно будет говорить, что мы «понимаем» что-нибудь? Мысль – иллюзия.

– Не улавливаю, – сказал Брэд. – О чем ты говоришь?

Мгновение спустя я поняла, что именно это и ожидала от него услышать.

– Брэд, – сказала я, глядя ему в глаза, стараясь заставить его понять. – Я боюсь. Что, если мы как Тара?

– Мы? Ты имеешь в виду людей? О чем ты вообще?

– Что, если мы, – говорила я, старательно подбирая слова, – просто день за днем следуем тем же алгоритмам? Что, если клетки нашего мозга всего-навсего производят сигналы, реагируя на другие сигналы? Что, если мы вообще не мыслим? Что, если эти мои слова – предопределенная реакция, результат безмозглой физики?

– Елена, – сказал Брэд, – ты позволяешь философии мешать твоему восприятию действительности.

Мне нужно поспать, подумала я, чувствуя полное бессилие.

– Думаю, тебе нужно поспать, – сказал Брэд.