Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 81)

И тоже помахала.

Все интервью проходили одинаково. Когда Лора поворачивала голову к интервьюеру и отвечала на вопрос, всегда возникала легкая заминка и нервозность. Вид неодушевленного предмета, разумно ведущего себя, оказывал несомненное впечатление на людей. Все они, вероятно, считали куклу одержимой. Потом я объясняла, как работает Лора, и все успокаивались. Я запомнила нетехнические, теплые и неопределенные ответы на все вопросы, так что могла отбарабанить их за утренним кофе. Я так поднаторела в этом, что иногда все интервью проводила на автопилоте, не обращая внимания на вопросы: слова, которые я слышала неоднократно, вызывали у меня нужные ответы.

Интервью наряду с другими хитростями маркетинга сделали свое дело. Нам пришлось так быстро расширить производство, что вскоре все трущобные города на побережье Китая производили Лору.

В вестибюле гостиницы, где мы остановились, лежало множество брошюр о местных достопримечательностях. Большинство были связаны с ведьмами. Зловещие иллюстрации и язык изложения воплощали одновременно моральное осуждение и подростковое увлечение оккультными темами.

Дэвид, хозяин гостиницы, предложил нам побывать в магазине «Старые куклы», где демонстрировали «кукол, сделанных официальной салемской ведьмой». Бриджит Бишоп, одну из двадцати казненных во время салемских судов над ведьмами, осудили за то, что у нее в подвале нашли кукол с воткнутыми в них булавками.

Может, она была, как и я, сумасшедшей взрослой женщиной, игравшей в куклы. От самой мысли сходить в магазин кукол воротило с души.

Пока Брэд расспрашивал Дэвида о ресторанах и возможных скидках, я пошла в наш номер. К тому времени как он придет, я уже хотела уснуть или по крайней мере притвориться спящей. Может, тогда он оставит меня в покое и даст мне возможность подумать. Трудно думать, когда примешь оксетин. В голове возникает стена, прозрачная стена, которая пытается каждую мысль смягчить ощущением довольства.

Если бы только вспомнить, что пошло не так.

Медовый месяц мы с Брэдом провели в Европе. Летели на традиционном шаттле, билеты на который стоили больше моего прежнего годового дохода. Но мы могли себе это позволить. Наша последняя модель (торговая марка «Умная Кимберли») продавалась хорошо, и стоимость наших акций тоже взлетела до небес.

Возвращались из шаттлопорта мы усталыми и счастливыми. Я все еще не могла поверить, что мы в своем собственном доме, что мы муж и жена. Словно оказалась в игрушечном домике. Мы вместе приготовили ужин, как делали, когда еще только встречались (как обычно, Брэд честолюбиво замахнулся на «высокую кухню», но не мог следовать рецепту дальше первого пункта, и мне пришлось спасать его рагу из лангустов). Знакомые действия делали все обыденным.

За ужином Брэд рассказал мне кое-что интересное. Согласно торговым обзорам свыше 20 процентов покупателей Кимберли брали ее вовсе не для детей. Они сами играли в куклы.

– Многие из них инженеры или изучают компьютерные науки, – сказал Брэд. – И в сети уже огромное количество сайтов, посвященных хакерским взломам Кимберли. Мой любимый сайт шаг за шагом показывает, как научить Кимберли сочинять и рассказывать анекдоты о юристах. Жду не дождусь, когда увижу лица парней из юридического отдела: они собираются требовать официального предписания о закрытии этого сайта.

Я могла понять интерес к Кимберли. Когда я решала трудные задачи в Массачусетском технологическом институте, мне хотелось разобрать что-то вроде Кимберли и посмотреть, как она работает. Как оно работает, мысленно поправила я себя. Иллюзия разумности Кимберли была так сильна, что иногда даже я подсознательно поддавалась ей.

– На самом деле, может, не следует бороться с хакерами, – сказала я. – Может, стоит их использовать? Разработать программные интерфейсы и продавать чокнутым их набор.

– О чем ты?

– Ну, Кимберли ведь игрушка, но это не значит, что ею заинтересуются только маленькие девочки. – Я перестала бороться с местоимениями – она или оно. – Ведь у нее самая совершенная в мире действующая рабочая речевая библиотека.

– Библиотека, которую написала ты, – сказал Брэд.

Что ж, может, в этом отношении я тоже отчасти тщеславна. Но я много работала над этой библиотекой и гордилась ею.

– Жаль, если модуль лингвистического процессора не найдет другого применения, кроме как в кукле, которую через год забудут. Мы могли бы наладить выпуск интерфейсов модуля, руководства по программированию и, возможно, даже исходного кода. Посмотрим, что получится, и заработаем несколько дополнительных долларов. – Я никогда не занималась академическими исследованиями ИР, потому что не могла одолеть скуку, но мне хотелось большего, чем изготовление говорящих кукол. Я хотела увидеть, как говорящие машины делают что-то реальное, например учат детей читать или помогают старикам в работе по дому.

Я знала, что в итоге он со мной согласится. Несмотря на внешнюю серьезность, он был готов рисковать и бросать вызов ожиданиям. За это я его и любила.

Я встала, чтобы помыть посуду. Он потянулся через стол и схватил меня за руку.

– Это подождет, – сказал он.

Он обошел вокруг стола, притянул меня к себе. Я посмотрела ему в глаза. Мне нравилось, что я знаю его так хорошо, что угадываю его слова, прежде чем он их произнесет. «Давай сделаем ребенка», – представила я себе его слова. В эту минуту ничего иного он сказать не мог.

И сказал.

Я не спала, когда Брэд перестал расспрашивать о ресторанах и поднялся наверх. В моем опоенном состоянии даже притворяться трудно.

Брэд хотел пойти в музей пиратов. Я возразила, что не желаю видеть ничего связанного с насилием. Он сразу согласился. Именно это он хотел услышать от довольной выздоравливающей жены.

И вот мы бродим по галереям Эссекского музея Пибоди, смотрим на восточные сокровища времен славных салемских дней.

Коллекция фарфора ужасна. Мастерство, с которым делали чашки и блюдца, непостижимо. Рисунки выглядят так, словно выполнены детьми. Согласно табличкам, эту посуду кантонские купцы вывозили для продажи за границей. Такой товар в Китае им бы никогда не продать.

Я прочла описание, сделанное священником-иезуитом, посетившим тогда мастерскую в Кантоне.

Мастера сидели в ряд, каждый со своей кистью, каждый со своей темой. Первый ряд рисовал только горы, второй – только траву, следующий – только цветы, а дальше – только животных. Они передавали тарелки друг другу, и каждому требовалось всего несколько секунд, чтобы изобразить свою часть.

Так что эти «сокровища» представляли собой не что иное, как дешевку массового производства. Я представила себе, каково одними и теми же движениями ежедневно рисовать одну и ту же травинку на тысячах чайных чашек, повторять одно и то же снова и снова, может быть, с коротким перерывом на еду. Протянуть левую руку, взять в нее чашку, окунуть кисть, сделать один, два, три мазка, поставить чашку за собой, промыть кисточку и все повторить. Какой простой алгоритм. И какой человеческий.

Мы с Брэдом спорили три месяца, прежде чем он согласился сделать Эйми, просто Эйми.

Мы спорили дома, где вечер за вечером я излагала все ту же сорок одну причину, почему мы должны это сделать, а он – те же тридцать девять причин, почему не должны. Мы спорили на работе, где люди через стеклянные двери смотрели, как мы яростно жестикулируем в тишине.

В тот вечер я ужасно устала. И провела его, закрывшись в кабинете и пытаясь добиться контроля над непроизвольными сокращениями мышц Эйми. Все должно было быть правильно, иначе она не могла бы казаться реальной, сколь бы хороши ни были ее обучающие алгоритмы.

Я поднялась в спальню. Свет не горел. Брэд лег рано. Он тоже устал. За ужином мы снова обсуждали те же осточертевшие причины.

Он не спал.

– У нас все время будет так? – спросил он в темноте.

Я села на свою сторону кровати и разделась.

– Я не могу перестать, – сказала я. – Я очень по ней скучаю. Прости.

Он ничего не ответил. Я расстегнула блузку и обернулась. В лунном свете, падающем в окно, я увидела, что лицо у него мокрое. Я тоже заплакала.

Когда мы оба успокоились, Брэд сказал:

– Я тоже по ней скучаю.

– Знаю, – ответила я. Но не так, как я.

– Это будет не то что она, ты ведь понимаешь? – сказал он.

– Понимаю, – сказала я.

Настоящая Эйми прожила девяносто один день. Сорок пять из них она пролежала под стеклянной крышкой в реанимационной палате, где я могла притрагиваться к ней только недолго и под присмотром врача. Но я слышала, как она плачет. Я всегда слышала ее плач. В конце концов я попыталась разбить стекло руками и лупила по этому непробиваемому стеклу, пока не сломала кости ладони, и меня усыпили.

У меня больше не могло быть детей. Стенки моей матки не зажили и никогда не заживут. Когда мне сообщили об этом, Эйми была у меня в шкафу в виде урны с пеплом.

Но я по-прежнему слышала ее плач.

Много ли подобных мне женщин? Я хотела держать кого-то на руках, учить говорить, ходить, растить понемногу, достаточно долго, чтобы иметь возможность попрощаться и не слышать больше этот плач. Но не настоящего ребенка. Я не могла иметь дела с другим настоящим ребенком. Для меня это было бы предательством.

С небольшим количеством пластокожи и синтегеля, с набором нужных моторов и множеством умных программ я могла это сделать. Пусть техника залечит раны.