Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 62)

Он не ответил, и голос ее заскрипел, сделался невнятным, но потом речь вновь стала разборчивой, и она снова заговорила:

– Ты должен подняться выше по берегу. Этот неустойчив. Под откосом небезопасно.

Бельведер подобрался к ней ближе, выпятив нижнюю губу.

– Но ты ведь остаешься.

– У меня есть броня. И я не могу подняться.

Она топнула поврежденной конечностью по песку, раскачиваясь на двух здоровых ногах.

– Но твоя броня разбита.

– Это неважно. Ты должен подняться выше.

Она взяла Бельведера обеими клешнями и подняла над головой. Он закричал, и она подумала, что повредила ему что-то, но его крик сменился смехом, когда она поставила его на карниз, по которому он мог добраться до верха утеса.

Она осветила его своими фарами.

– Поднимайся.

И он начал подниматься.

А утром вернулся.

Бельведер по-прежнему ходил оборванцем, но с помощью Халцедоновой перестал быть тощим. Она ловила морских птиц и жарила, научив его разжигать костер и поддерживать огонь; она прочесала свою огромную базу данных в поисках указаний, как сохранять ему здоровье, пока он растет, – а рос мальчик иногда буквально на глазах, по миллиметру в день. Она собирала и исследовала морские водоросли и заставляла его есть их, а он помогал ей доставать сокровища, недоступные для ее манипуляторов. Некоторые бусины от кораблекрушений были горячими и заставляли оживать ее счетчик радиоактивности. Для нее они не представляли угрозы. Но впервые за все время она от них избавилась. Теперь у нее был союзник-человек, и программа требовала, чтобы она берегла его здоровье.

Она рассказывала ему разные истории. Ее библиотека была обширна – множество рассказов о войне, о плавании на кораблях, об управлении звездолетами. Последние по какой-то необъяснимой причине нравились ему больше всего. Катарсис, думала она и рассказывала ему о Роланде, и о короле Артуре, и о Хонор Харрингтон, и о Наполеоне Бонопарте, и о Горацио Хорнблауэре, и о капитане Джеке Обри. Произнося слова, она проецировала их на монитор, и – быстрее, чем она представляла, – он начал произносить их вслед за ней.

Так закончилось лето.

К равноденствию она собрала достаточное количество сувениров. Волны по-прежнему приносили бусины кораблекрушений, и Бельведер отдавал ей лучшие из них, но Халцедоновая села возле камня с плоской вершиной и разложила на нем свои сокровища. Из найденной меди она выплавляла проволоку, нанизывала на нее бусины и соединяла звенья, из которых делала гирлянду.

Это был поучительный опыт. Вначале ее эстетическое чувство было неразвито, ей приходилось перебирать десятки сочетаний бусин, чтобы находить самые приятные. Дело было не только в гармонии цвета и форм; встречались и структурные трудности. Вначале случались нарушения физического равновесия, и ожерелье получалось кривым. Запутывались и провисали звенья, их приходилось переделывать.

Она работала недели напролет. Памятники были важны для ее союзников-людей, почему, этого она никогда не понимала. Она не могла похоронить своих друзей и создать надгробный памятник, но истории, которые Бельведер поглощал, как кошка молоко, подсказали ей концепцию траурных украшений. У нее не было физических останков союзников, ни клочка волос или ткани, но сокровища, принесенные кораблекрушениями, конечно, заменяли все другие сокровища.

Единственное, что ее озадачивало, – кто будет носить эти украшения. Они должны были перейти к наследникам, к тому, кто хранит добрые воспоминания о погибших. Конечно, у Халцедоновой были сведения о родственниках. Но она не знала и не могла узнать, уцелели ли они, а если уцелели, как их найти.

Вначале Бельведер держался поблизости, пытаясь соблазнить ее прогулками и исследованиями. Однако Халцедоновая была настроена решительно. Ее энергетические ячейки опасно истощались, но мало того – с приходом зимы ее способность заряжаться от лучей солнца заметно сократится. А с началом зимних бурь ей не удастся уберечься от океана.

Она была твердо намерена завершить свое последнее задание, прежде чем выйдет из строя.

Бельведер начал уходить от нее; он ловил птиц в силки и приносил к костру, чтобы поджарить. Ей это нравилось, он должен был уметь выживать самостоятельно. По вечерам он, однако, возвращался, садился рядом с ней, разбирал на плоском камне бусины или слушал ее истории.

Та самая нить, которую она пряла с помощью своих манипуляторов, долг живых помнить тех, кто пал с честью, снова и снова возникала в ее историях. Она покончила с сюжетами из литературы и истории и теперь рассказывала о своем опыте. Об Эмми Перси, спасшей ребенка у Саванны, и о том, как рядовой Майклз отвлекал на себя огонь от сержанта Кей Паттерсон: тогда боевые роботы выскочили из засады близ Сиэтла.

Бельведер слушал; он удивил ее, обнаружив способность повторять сюжет, пусть не в тех же словах. У него была хорошая память, хотя хуже, чем у машины.

Однажды, когда Бельведер ушел по берегу так далеко, что его не было видно, Халцедоновая услышала его крики.

Она уже много дней не передвигалась. Сидела под неудобным углом на песке, свесив неисправные конечности; она продолжала собирать ожерелье на плоском камне, который служил ей рабочим столом.

Она поднялась на исправных конечностях, разбрасывая куски камня, стекла и проволоки. К своему удивлению, она сумела распрямиться с первой же попытки и неуверенно пошла: ей не хватало вышедших из строя гироскопов.

Когда Бельведер снова закричал, она едва не опрокинулась.

Карабкаться она не могла, но еще могла бежать. Бесполезные конечности прорывали за ней в песке борозды; начинался прилив, и ей пришлось с плеском идти по воде.

Она успела выйти из-за большого камня, за которым исчез Бельведер, и увидела, что его бросили на песок два более крупных человека; один занес над Бельведером дубинку, второй рылся в его мешке. Бельведер закричал, когда дубинка задела его ногу.

Халцедоновая не решалась использовать свои микроволновые проекторы.

Но у нее было другое оружие, среди прочего точечный лазер и ружье с химическими патронами, пригодными для снайперского огня. Враждебные люди – легкая цель. У них нет брони на теле.

Следуя протоколам войны, тела она похоронила в песке. Программа обязывала ее относиться к погибшим врагам с уважением. Бельведеру не угрожала непосредственная опасность после того, как он наложил на ногу лубок и промыл ушибы, но она решила, что он слишком тяжело ранен и не может ей помочь. Песок был мягкий, копать было легко, хотя уберечь тела от воды не получалось. Она сделала, что могла.

Похоронив тела, она отнесла Бельведера к их камню и начала собирать разбросанные сокровища.

У Бельведера было растяжение связок, но нога не сломана, и непонятное упрямство, как только он немного оправился, сделало его еще более непоседливым, склонным уходить все дальше. Через неделю он уже поднялся, опираясь на костыли и волоча за собой ногу, почти как Халцедоновая. А когда лубок сняли, начал уходить еще дальше. Хромота не замедляла его передвижений, и иногда он не возвращался по вечерам. Он продолжал расти, вымахал почти с морпеха и все лучше мог заботиться о себе. Случай с грабителями научил его осторожности.

Тем временем Халцедоновая работала над своими погребальными ожерельями. Каждое должно было быть достойно павшего товарища, но теперь ее задерживала неспособность работать по ночам. Спасение Бельведера стоило слишком большого количества тщательно сберегаемой энергии, и она больше не могла зажигать фары, если хотела закончить работу, пока батареи не сядут окончательно. Она прекрасно видела и при лунном свете, но ее термальное зрение не помогало различать цвета.

Нужно было сделать сорок одно ожерелье – по одному на каждого солдата ее взвода, и она не хотела делать их кое-как.

Как бы быстро она ни работала, гонку с осенним солнцем и приливом она проигрывала.

В октябре, когда дни заметно сократились, она закончила сороковое ожерелье. И перед заходом солнца начала сорок первое – для своего главного оператора во взводе сержанта Паттерсон, ожерелье с серо-синим Буддой внизу. Она уже несколько дней не видела Бельведера, но это ее не насторожило. До ночи ей все равно не закончить ожерелья.

Из состояния неподвижности, с которой она ждала солнца, ее вывел его голос.

– Халцедоновая?

Она очнулась и услышала плач. Плакал младенец, определила она, но теплое тельце в его руках не было младенцем. Это была собака, щенок немецкой овчарки, как те, что когда-то работали с ее взводом «Л». Собаки ее не интересовали, но некоторые из дрессировщиков их боялись, хотя никогда в этом не признавались. Сержант Паттерсон сказала одному из них: «Да Чейз просто сама большой боевой пес», – и под всеобщий хохот почесала Халцедоновую за телескопическими глазами.

Щенок был ранен. По его задней лапе текла кровь.

– Здравствуй, Бельведер, – сказала Халцедоновая.

– Нашел щенка.

Он разостлал на земле свое рваное одеяло, чтобы уложить собаку.

– Ты хочешь его съесть?

– Халцедоновая! – возмущенно сказал он и прикрыл щенка рукой. – Он ранен.

Она задумалась.

– Хочешь, чтобы я ее вылечила?

Он кивнул, и она снова задумалась. Понадобятся освещение, энергия – все это невосполнимые запасы. Антибиотики, коагулянты, хирургическое оборудование, а животное все равно может умереть. Но собака – ценность; она знала, что дрессировщики высоко их ценили, даже выше, чем сержант Паттерсон – Халцедоновую. А у нее в библиотеке много файлов по ветеринарии.