Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 153)

В конце концов он сдался. «При первой возможности», – было сказано в приглашении, и вряд ли миллиардер в резервуаре будет впечатлен прошлогодним костюмом, в котором Леон ходил на интервью в «Эйт».

Прошел месяц, а ему так никто и не позвонил. Он не получил ответа ни на один из запросов в компании, занимавшиеся дизайном, маркетингом, рекламой, исследованиями и разработкой. Он пытался ежедневно ходить в парк, чтобы смотреть на медведей, под предлогом того, что это бесплатно и стимулирует творческий процесс. Потом заметил, что всякий раз, выходя за дверь, тратит деньги на мелкие «необходимости», и в итоге набегает немаленькая сумма. Наконец центр мозга, отвечавший за бережливость, начал слать ему тревожные сигналы каждый раз, когда он собирался покинуть квартиру, и Леон уже несколько дней никуда не выходил.

Однако теперь пришла пора выйти. В одной из коробок нашлась чистая одежда, потрепанные джинсы и футболки, но когда-то их потрепали дорогие дизайнеры, и все лучше, чем шорты и рубашки, которые он время от времени стирал в крошечной стиральной машине. Стрижка за двести долларов, сделанная в последний рабочий день, отросла и утратила стиль, поэтому Леон наспех принял душ, кое-как причесался и надел архитекторские туфли, которые по пути к двери вытер о заднюю часть штанин жестом, напомнившим ему отца, собиравшегося на работу на Ангилье, – жалкую попытку недостойного человека выглядеть достойно. При этой мысли он резко выдохнул, словно получил удар в живот.

Железа бережливости полыхнула огнем, когда Леон поймал такси, чтобы доехать до Центрального вокзала. Он получил такую дозу эконамина, что был вынужден несколько раз ущипнуть себя, чтобы отвлечься от настоящей паники по поводу расходов. Но Буле жил в Род-Айленде, и Леон не хотел заставлять его ждать. Он знал, что, разговаривая с деньгами, нужно вести себя как деньги, нужно соответствовать деньгам. Деньги не станут ждать, пока он сядет на поезд или в метро.

Он забронировал вертолет из такси, воспользовавшись терминалом на заднем сиденье. В «Эйт» этим бы занялась Кармела. Кармела занималась сотней дел, в те древние, ушедшие времена, когда в его распоряжении были все финансы и вся помощь, о каких только можно мечтать. Сейчас он с трудом понимал, почему отказался от всего этого.

Нарезая воздух винтами, вертолет поднял Леона над Манхэттеном, и внизу раскинулись стальные каньоны, напоминавшие музейную панораму. Стрекот винтов делал разговор невозможным, поэтому Леон мог не обращать внимания на пилота, а она могла вежливо не обращать внимания на него, и на мгновение он представил себя могущественным руководителем, бесстрастно облетающим на вертолете всю страну. Они держались береговой линии с величавыми рядами ветряков, покачивающимися на воде плавучими домами, рассекающими волны серферами, насыпными дамбами, напоминавшими погребальный курган гигантского змея.

Защитные наушники превращали все звуки – океана, вертолета – в монотонное шипение, и под это шипение мысли и страхи Леона на время отступили, словно заглушенные белым шумом. В первый раз после того, как он покинул «Эйт», умолкли настырные голоса сомнений, и Леон остался один на один с самим собой. Будто в его груди торчала огромная булавка, которую наконец вынули. Он испытывал легкость и чувство восхитительного забвения, ему на глаза навернулись слезы, и он на мгновение перестал пытаться найти свое место в мире.

Вертолет приземлился на площадке аэропорта Нью-порт, сбоку от колоссальной буквы «Х», прорубленной в дремучем лесу – новом, быстро растущем и поглощающем углерод, устланном мхом и увитом лианами. Как только открылась дверь, ноздри Леона заполнил густой, землистый запах, он вспомнил Зимний сад – и Риа. Он поблагодарил пилота, оставил ей чаевые, поднял глаза – и увидел Риа, словно призванную его мыслями.

Ее губы изгибались в слабой полуулыбке, неуверенной и немного детской, будто она была маленькой девочкой, не знавшей, остались ли они друзьями. Он улыбнулся в ответ, благодарный шуму лопастей вертолета, не позволявшему говорить. Она пожала ему руку своей теплой, сухой ладонью, а он, поддавшись порыву, обнял ее. Она была мягкой и крепкой, женщина средних лет, которая следит за собой, но не задумывается о лишних фунтах. После ухода из «Эйт» Леон впервые прикоснулся к другому человеку. И подобно стрекоту вертолета, это откровение не разоблачило новые тайны, а отогнало страдание, и ему стало легче.

– Ты готов? – спросила Риа, когда вертолет взлетел.

– Один вопрос, – сказал он. – Тут есть город? Кажется, я видел его, когда мы садились.

– Небольшой, – ответила она. – Раньше был больше, но нам нравятся маленькие городки.

– В нем есть скобяная лавка?

Она смерила его многозначительным взглядом.

– Что тебе нужно? Топор? Пневматический молоток? Хочешь что-то усовершенствовать?

– Хочу захватить дверную ручку, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Ему это понравится. Да, скобяная лавка найдется.

Служба безопасности Буле тщательно изучила дверную ручку при помощи радара миллиметрового диапазона и газового хроматографа, прежде чем разрешить пронести ее внутрь. Риа отвела Леона в приемную, непринужденно болтая и одновременно мягко заставляя его перемещаться по комнате, время от времени меняя направление, пока он не спросил:

– Меня тоже сканируют?

– Здесь тоже установлен радар миллиметрового диапазона. Сканирование всего тела. Не волнуйся, когда я вхожу, меня всякий раз сканируют. Это в порядке вещей.

Он пожал плечами.

– Это наименее назойливая система безопасности из всех, с которыми я сталкивался.

– Все дело в комнате, – ответила она. – В пропорциях, в цветах. Обычно при досмотре с тобой обращаются либо как с микробом на стеклышке, либо как с чем-то, на что не хочешь обращать внимание, а приходится. Мы выбрали немного более… приятный путь.

И это была правда: маленькая комната напоминала кабинет матери-одиночки, которая нашла себе угол, чтобы втайне работать над романом.

За этой комнатой раскинулась чудесная страна.

– Напоминает университетский кампус, – заметил Леон.

– Думаю, мы используем лучшие материалы, чем большинство университетов, – беспечно возразила Риа, но он видел, что ей приятно. – Однако нас здесь действительно около пятнадцати тысяч. Небольшой город. Уютные кафе, спортзалы, кинотеатры. Парочка художников, вальдорфская школа…[78]

Опрятные дорожки вились среди строений всевозможных размеров, от коттеджей до крупных организа ций, которые скорее напоминали академические исследовательские институты, а не финансовые корпорации. Леон видел людей, молодых и старых, небрежно одетых, ходивших парами и группами, оживленно беседовавших.

– Пятнадцать тысяч?

– Это главный офис. Большинство сотрудников занимается медицинскими вопросами. У нас много участков по всему миру, в других местах. Но мы приводим их к стандартам штаб-квартиры, так быстро, как только можем. Это хороший метод работы. У нас низкая текучка. Нам даже приходится раз в десять лет отправлять людей на год обратно в большой мир, чтобы посмотрели, как там обстоят дела.

– Это твой случай?

Она шлепнула его по руке.

– Думаешь, я могла бы быть здесь счастлива? Нет, я всегда жила вне лагеря. Я приезжаю сюда. Никогда не умела работать в команде. А здесь даже одиночки могут отыскать путь к славе.

Теперь они шагали по траве, и Леон увидел, что на ветвях деревьев, странных кленов-переростков, лишенных свойственного этому виду гибкого изящества, висят мостки в духе семьи швейцарских Робинзонов, с веревочными перилами и небольшими платформами с корзинами на блоках, чтобы подниматься и опускаться. Спешившие по мосткам люди бурно приветствовали друг друга и смеялись тому, что приходится протискиваться, чтобы разойтись.

– Это когда-нибудь надоедает? – спросил Леон, вскинув брови.

– Людям определенного типа – нет, – ответила Риа. – Люди определенного типа не перестают радоваться этим мосткам.

То, как она произнесла «люди определенного типа», напомнило Леону ее слова: «Медведи не должны быть такими счастливыми».

Он показал на скамейку, точнее, длинный плетеный диванчик, изготовленный из березовых веток, веревки и проволоки.

– Мы можем на минутку присесть? Буле не станет возражать?

Она щелкнула пальцами.

– Расписание Буле принадлежит только Буле. Если мы опоздаем на пять минут, кто-нибудь займет их пятью минутами интересных и полезных материалов. Не тревожься.

Она уселась на скамейку, которая выглядела слишком хрупкой и воздушной, чтобы поддерживать вес взрослого человека. Однако Риа похлопала по сиденью, Леон сел, и скамья почти не дрогнула. Ее создатель хорошо знал свое дело.

– Что происходит, Риа? Сначала ты заодно с Бротиганом отбираешь у меня работу и ссылаешь меня в Сибирь… – Он поднял руку, чтобы не дать ей возразить, и увидел, что рука дрожит. Его грудь тоже дрожала, дрожала от сдерживаемого гнева, который он сам от себя скрывал. – Ты могла остановить все это одним словом. Вы, посланцы резервуарных богов, – абсолютные монархи «Эйт». Ты могла велеть содрать с Бротигана кожу, выдубить и сшить тебе ботинки – и он бы лично измерил твою ногу. Но ты их не остановила. А теперь я здесь, агент без портфолио, и собираюсь сделать то, от чего Бротиган пришел бы в полный восторг, собираюсь встретиться с одним из Великих Древних, лицом к лицу, в его резервуаре. С человеком, который может дожить до тысячи лет, если все пойдет по плану; с человеком-государством, суверенным и неприступным. И я хочу спросить: зачем? Зачем вся эта секретность, и уклончивость, и нелепые недоговорки? Зачем?