Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 147)

– С другой стороны, они покупают вещи.

– Крайне редко – но покупают.

Вся жизнь Леона была посвящена дисциплине. Однажды он слышал, как гуру похудения объяснял, что секрет стройной фигуры заключается в том, чтобы по-настоящему «слушать свое тело» и есть лишь до того момента, пока оно не сообщит, что насытилось. Леон слушал свое тело. Оно ежедневно желало три пиццы с пепперони и грибами плюс большой пирог. И старомодные солодовые молочные коктейли, те, что можно приготовить на кухне при помощи древнего агрегата «Гамильтон Бич», в пластмассовой емкости цвета авокадо, а потом подать в высоком красном анодированном алюминиевом стакане. Тело Леона очень красочно описывало, чем ему следует питаться.

Поэтому Леон игнорировал свое тело. Игнорировал свое сознание, когда оно сообщало, что желает уснуть на диване за просмотром видео, которое перемещалось за взглядом, отслеживало нейронную активность и пыталось подстроить сюжет, чтобы увлечь зрителя. Вместо этого Леон заставлял сознание сидеть на кровати и поглощать многочисленные книги по саморазвитию, которые распечатывал и складывал в высокую стопку.

Леон игнорировал лимбическую систему, которая каждое утро уговаривала его лишний часок поваляться в постели после звонка будильника. Игнорировал сообщения об усталости, которые получал, тратя час перед завтраком на йогу и медитацию.

Он крепко держал себя в руках усилием воли, и это воля заставляла его наклониться и подобрать лежавшее на лестнице выстиранное белье, когда он поднимался вверх, и аккуратно свернуть и убрать его в просторную гардеробную, примыкавшую к хозяйской спальне. (Квартира была отличным способом вложить поощрительную премию «Эйт» – надежней наличных, с учетом колебаний курсов валют. Недвижимость на Манхэттене всегда являлась хорошим капиталовложением – стабильней облигаций, производных ценных бумаг и фондов.) Дисциплина заставляла его сразу оплачивать все счета. Заставляла мыть после использования каждую тарелку и каждый вечер по пути домой прилежно заходить в бакалею, чтобы купить закончившиеся накануне продукты.

Родители, приехавшие с Ангильи погостить, подшучивали над его организованностью: теперь он ничем не напоминал маленького толстого мальчика, который в шестом классе получил от учителя «награду имени Гензеля и Гретель», потому что повсюду оставлял за собой след. Родители не догадывались, что он так и остался тем самым мальчиком, и каждая добросовестная, выверенная, сознательная, педантичная привычка в действительности являлась плодом безжалостной, непреклонной решимости никогда больше им не быть. Он не только игнорировал внутренний голос, просивший пиццы и советовавший поспать, предлагавший взять такси вместо того, чтобы идти пешком, звавший прилечь, включить фильм и окунуться в него, потратить долгие часы на ничегонеделание; нет, он активно противостоял этому голосу, кричал в ответ, запирал его и никогда не выпускал на свободу.

И поэтому – поэтому! – он выяснит, как продать что-то новое человеку в резервуаре: тот, кто смог скопить подобное состояние и перейти к вечной жизни в растущем королевстве машин, должен был всю жизнь отказывать себе, а Леон знал, каково это.

Нижний Ист-Сайд повидал всякое: бедных, богатых, средний класс, супербогатых, снова бедных. Сегодня броские здания напоминали о романтической пышности, предшествовавшей эре бешеной погони за долларом. Завтра они были убогими, их владельцы становились банкротами, а ликвидаторы имущества строили бумажные стены, чтобы превратить огромные просторные залы в меблированные комнаты. Раньше магазины на углах продавали богемным хипстерам косячки и пакетики, содержимое которых разрушало крайне высокоспециализированные мозговые структуры; теперь отпускали по талонам молоко отчаявшимся, не поднимавшим глаз матерям. Торговцы чуяли перемены и соответственно меняли ассортимент.

Шагая по своему району, Леон тоже чуял перемены. Теперь в магазинах было больше дешевого высококалорийного пойла, чем специально разработанной энергетической продукции с низким содержанием углеводов, к которой прилагались буклеты Управления по контролю за продуктами и лекарствами, разъяснявшие пищевую ценность. Россыпь плакатов «Сдается». Стройка, на которой уже неделю никто не работал, с запертой на висячий замок будкой бригадира, густо покрытой граффити.

Леон не возражал. Он привык к трудностям – и не только студенческим. Его родители переселились на Ангилью из Румынии, в поисках налогового рая, мечтая о восхитительной работе бухгалтера или охранника. Они плохо рассчитали время, прибыли в разгар экономического апокалипсиса и в конце концов поселились в высотных трущобах, когда-то бывших роскошным отелем. Единственные румыны среди мексиканцев-нелегалов, де-факто находившихся в рабстве, они писали отчаянные письма в мексиканское консульство в обмен на уроки испанского для Леона. Постепенно мексиканцы рассеялись – преимущество рабов де-факто перед рабами де-юре заключается в том, что первых можно отправить обратно, как только экономика рухнет, и вычеркнуть из бюджета их пропитание и прочие нужды, – и наконец в отеле остались только родители Леона и он сам. Без прикрытия толпы их заметили местные власти, и им пришлось залечь на дно. О возвращении в Будапешт речь не шла – билеты были столь же недосягаемы, как частные самолеты, на которых в аэропорт Уоллблейк прилетали воротилы теневого бизнеса и спекулянты высшей лиги.

Жизнь из трудной стала отчаянной. Три года семья Леона скрывалась, торговала на обочинах, покрываясь густым загаром, постепенно утрачивая этническую принадлежность. Сейчас, десять лет спустя, отец владел небольшой бухгалтерской конторой, а мать держала магазин изящного платья для отдыхающих с круизных лайнеров, и эти годы казались сном. Но когда Леон отправился в американский университет и попал в общество мягкотелых богатеньких детишек, чьи состояния подсчитывал его отец, воспоминания вернулись, и он гадал, сможет ли кто-то из этих ребят в артистично небрежных лохмотьях отыскать себе еду на помойке.

Трудности в Нижнем Ист-Сайде позволили ему расслабиться, позволили почувствовать себя первым, обладателем преимущества, которого не было у его соседей: возможности ловко скользить между миром богатых и миром бедных. Леон не сомневался, что где-то в этих мирах кроется разгадка того, как отщипнуть крошку от колоссальных состояний.

– К тебе посетитель, – сказала Кармела. Кармела – так звали секретаря. Она была пуэрториканкой, но в столь далеком поколении, что Леон говорил по-испански лучше нее. – Я пригласила ее в Зимний сад.

Так назывался один из залов заседаний «Эйт», и это была неоригинальная шутка, потому что вся мебель в Зимнем саду представляла собой фигурно подстриженные деревья и кустарник. Зал был на удивление удобным, а легчайший ветерок доносил едва уловимый аромат жимолости, такой естественный, что Леон подозревал, что его источником является расположенный на другом этаже питомник. По крайней мере, он бы поступил именно так: лучшая подделка – оригинал.

– Кто?

Леону нравилась Кармела. Очень деловитая, но ее делом было сострадание, плечо, чтобы поплакать, и абсолютно благопристойный рассадник слухов для всей фирмы.

– Агент, – сказала она. – От Буле. Я проверила его фотографию и имя по нашим досье, но почти ничего не нашла. Только что он родом из Черногории.

– Кто он такой?

В ответ Кармела многозначительно посмотрела на него.

Новый резервуарный человек прислал к нему агента. Сердце Леона пустилось вприпрыжку, манжеты неожиданно сдавили запястья.

– Спасибо, Кармела.

Он подтянул манжеты вниз.

– Хорошо выглядишь, – сказала она. – Кухня наготове, интерком ждет. Только скажи, что я могу для тебя сделать.

Он слабо улыбнулся. Вот почему она была сердцем всего бизнеса, душой «Эйт».

– Спасибо, – прошептал Леон, и Кармела отдала ему лихой салют, коснувшись виска одним пальцем.

Агент выглядела в «Эйт» неуместно, но ее это не тревожило. Леон понял это сразу, как только вошел в Зимний сад. Женщина поднялась, вытерла руки о скромные джинсы, смахнула с лица седые волосы и улыбнулась, словно говоря: «Забавно, что мы здесь встретились, да?» Леон предположил, что ей около сорока, она была хиппи, и у нее были морщины, и ей было наплевать.

– Должно быть, вы Леон, – сказала она, беря его за руку. Короткие ногти, теплая, сухая ладонь, крепкое пожатие. – Я влюбилась в это комнату! – Она взмахнула руками. – Фантастика!

Леон понял, что почти влюбился в нее, а ведь он еще не сказал ни слова.

– Рад знакомству, мисс…

– Риа, – ответила она. – Зовите меня Риа.

Она опустилась на одно из кресел-кустов, скинула удобные «хаш-паппиз» и поджала ноги.

– Я никогда не ходил тут босиком, – сказал Леон, глядя на ее мозолистые ступни – ступни, которые часто касались земли.

– Так давайте. – Риа сделала приглашающий жест. – Я настаиваю. Давайте!

Он снял туфли ручной работы – сшитые архитектором, который бросил литературоведение ради сапожного ремесла – и пальцами ног стянул носки. Пол под ногами был – теплым? прохладным? – был совершенным. Леон не мог определить текстуру, но она заставляла подрагивать от удовольствия все нервные окончания на его чувствительных подошвах.