Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 149)

– Пожадничал? – спросила Риа.

– Прямо как у мамы – она все продолжала подкладывать. Я не мог сопротивляться.

– Тебе понравилось?

Он открыл глаза.

– Ты шутишь? Это был, наверное, самый потрясающий ленч в моей жизни. Я словно попал в параллельную вселенную хорошей еды.

Она энергично кивнула, взяла его за руку – дружеский, интимный жест – и повела в сторону Лексингтон.

– Обратил внимание, что время там будто останавливается? Умолкает та часть мозга, которая непрерывно спрашивает: «Что дальше? Что дальше?»

– Точно! Так и есть!

По мере приближения к перекрестку жужжание реактивных ранцев на Лексингтон становилось все громче, словно тысячи сверчков поднялись в небо.

– Ненавижу эти штуки. – Риа окинула мрачным взглядом проносившихся мимо лихачей, за которыми вились шарфы и плащи. – Тысячу столкновений на ваши души. – Она театрально сплюнула.

– И тем не менее вы их производите.

Она рассмеялась.

– Значит, ты читал про Буле?

– Все, что смог найти.

Леон приобрел небольшие пакеты акций во всех публичных компаниях, которыми фактически владел Буле, перевел их на брокерский счет «Эйт», а потом изучил годовые отчеты. Он догадывался, что в тени скрывается намного больше: слепые трастовые фонды, владеющие акциями в других компаниях. Стандартная корпоративная структура, Летающий макаронный монстр[75] взаимосвязанных управлений, офшорных холдингов, долговых площадок и экзотических компаний-матрешек, которые, казалось, вот-вот поглотят сами себя.

– Бедный мальчик, – откликнулась Риа. – Не нужно было их исследовать. Они вроде терновых зарослей вокруг спящей принцессы, чтобы удерживать глупых смелых рыцарей, которые желают освободить прекрасную деву из башни. Да, Буле – самый крупный в мире производитель реактивных ранцев, если пробиться за пару слоев ложного руководства.

Она посмотрела на летевшие в сторону жилых кварталов толпы, рассекавшие воздух ластами и перчатками, менявшие курс, вилявшие из стороны в сторону исключительно ради веселого желания показать себя.

– Он сделал это для меня, – сказала Риа. – Ты заметил, что в последние годы они стали лучше? Тише? Это мы. Мы вдумчиво подошли к этой кампании. Автомастерские еще со времен мотоциклов действуют под девизом «громче выхлоп – длиннее жизнь», и каждый безмозглый летун желал, чтобы его ранец был шумным, как бульдозер. Потребовалось немало рыночных хитростей, чтобы изменить это мнение. Мы создали дешевую модель, которую продавали по цене ниже себестоимости, которая по децибелам была сравнима с самыми шумными агрегатами. Наша модель была уродливой, паршивой и разваливалась на части. Само собой, мы продавали ее через другое отделение компании, с совершенно другим имиджем, дизайном и всем прочим. Потом мы занялись более качественными ранцами и начали делать их все тише и тише. Мы даже наладили опытное производство реактивного ранца, который был настолько тихим, что поглощал шум. Не спрашивай как, если не хочешь потратить день-другой на психоакустику.

– Все модные буржуи состязались в бесшумности своих ранцев, в то время как низший класс поспешно переходил на наши громкие паршивые мобили. Через год наш конкурент разорился, и тогда мы сварганили несколько исков по защите потребителей, которые «вынудили» нас, – она нарисовала в воздухе кавычки, – отозвать шумные ранцы и оснастить их трубами, которые спроектированы и настроены так, что их можно использовать в секции деревянных духовых инструментов. И вот результат.

Она показала на жужжащих летунов, мелькавших над их головами.

Леон пытался понять, не шутит ли она, но Риа выглядела и говорила совершенно серьезно.

– Хочешь сказать, что Буле потерял сколько, миллиард?

– В итоге около восьми миллиардов.

– Восемь миллиардов рупий, чтобы сделать небеса тише?

– В общей сложности, – ответила она. – Мы могли пойти другими путями, менее затратными. Могли продавить несколько законов или выкупить конкурента и поменять его производственную линию, но все это, знаешь ли, слишком грубо. Это было приятно. В итоге все получили желаемое: быструю езду, тихое небо, безопасный, дешевый транспорт. Победа по всем фронтам.

Летун старой закалки, с реактивным ранцем, гремящим, словно блендер для льда, прогрохотал мимо, провожаемый сотнями мрачных взглядов.

– Упорный парень, – заметила Риа. – Должно быть, сам печатает запчасти для этой штуки. Их больше никто не производит.

Леон попробовал пошутить:

– Не собираешься послать за ним ниндзя Буле, чтобы сняли его, пока не добрался до Юнион-скуэр?

Риа не улыбнулась.

– Мы не убиваем людей, – сказала она. – Вот что я пытаюсь до тебя донести, Леон.

Он потерпел неудачу. Провалил дело, выставил себя невеждой, которым, как опасался, и был в действительности.

– Прости, – сказал он. – Думаю… знаешь, в это трудно поверить. От сумм кружится голова.

– Они не имеют значения, – ответила Риа. – В этом весь смысл. Суммы – просто удобный способ распределять власть. Значение имеет только она.

– Не хочу тебя обидеть, – осторожно сказал Леон, – но это звучит жутко.

– Теперь ты начинаешь понимать. – Она снова взяла его за руку. – Выпьем?

Лаймы для дайкири были с деревьев, что росли в зимнем саду на крыше. Деревья плодоносили на славу, и бармен профессионально осмотрел несколько лаймов, прежде чем ловко наполнить корзинку и удалиться на рабочее место, чтобы выжать сок.

– Здесь обслуживают только членов клуба, – сказала Риа.

Они сидели на крыше, наблюдая за проносившимися мимо летунами с реактивными ранцами.

– И неудивительно, – откликнулся Леон. – Должно быть, дорогое удовольствие.

– Купить членство нельзя, – ответила она, – можно только заслужить. Это кооператив. Весь этот ряд деревьев посадила я. – Риа взмахнула рукой, пролив немного дайкири на странный дерн, на котором стояли шезлонги. – Я разбила тот мятный садик.

Это был прекрасный садик, украшенный камнями, по которым струился ручеек.

– Прости, но ты, должно быть, много зарабатываешь, – заметил Леон. – Очень много.

Она кивнула, ничуть не смутившись, даже пошевелила бровями.

– Значит, ты могла бы, ну, не знаю, могла бы устроить подобное на любом из зданий, которыми Буле владеет на Манхэттене. Просто так. Могла бы даже держать несколько работников. Выдавать членство своей команде руководителей в качестве бонуса.

– Верно, – ответила Риа. – Могла бы.

Он глотнул дайкири.

– И я должен догадаться, почему ты этого не делаешь.

Риа кивнула.

– Да.

Она тоже сделала глоток. Ее лицо засияло от удовольствия. Леон сосредоточился на сигналах, которые посылал ему язык. Напиток был потрясающим. Красивым казался даже стакан, толстый, ручной работы, неровный.

– Послушай, Леон, открою тебе секрет. Я хочу, чтобы у тебя получилось. Мало что может удивить Буле, тем более удивить приятно. И если ты справишься…

Она сделала еще один глоток и пристально посмотрела на него. Леон поежился. Неужели он считал ее почтенной и милой? Сейчас Риа скорее напоминала командира партизанского отряда. Напоминала человека, который играючи справится с любым громилой.

– То есть мой успех станет и твоим успехом?

– Думаешь, мне нужны деньги, – сказала она. – Ты так ничего и не понял. Поразмысли о реактивных ранцах, Леон. Поразмысли о том, что значит власть.

Он собирался домой, но не дошел. Ноги привели его через весь город к офису «Эйт». Леон использовал биометрические данные и кодовую фразу, чтобы войти, пронаблюдал, как разгораются восхитительные пятнистые лампы, окутывая помещение чудесным, успокаивающим светом. Затем подул ветерок, и он оказался в ночном лесу, более влажном и плотном, чем днем. Либо кто-то из дизайнеров прыгнул выше головы, либо где-то в здании действительно скрывался комнатный лес, с собственной сменой дня и ночи, и снабжал офис агентства мягким лесным воздухом. Леон решил, что лес – более разумное объяснение.

Он долго стоял возле стола Кармелы, потом робко сел в ее кресло. Оно было простым, жестким и хорошо сделанным и едва заметно пружинило. Клавиши забавной маленькой скульптурной клавиатуры стерлись под пальцами Кармелы за годы работы, а на столе виднелись блестящие пятна в тех местах, где ее запястья касались гранита. Леон закрыл лицо ладонями, вдыхая ароматы ночного леса, и попытался разобраться в событиях вечера.

В Зимнем саду было темно, но ковер все так же восхитительно ласкал босые ступни, а несколько секунд спустя – и обнаженные ноги и грудь Леона. В одном нижнем белье он лежал на животе и пытался определить ощущение, которое испытывали его нервные окончания. Решил, что лучше всего подходит слово «предвкушение», чувство, что испытывает кожа, находящаяся рядом с тем местом на спине, которое ты чешешь, – кожа, которая знает, что скоро ее тоже будут чесать. Это было великолепно.

Сколько человек в мире когда-нибудь поймут, на что это похоже? «Эйт» предоставила лицензию избранным бутик-отелям – он проверил после первой беседы с Риа, – но больше такого покрытия не было нигде. А значит, менее трех тысяч человек во всем мире когда-либо испытывали это удивительное ощущение. Из восьми миллиардов. Леон попытался сосчитать в уме, но никак не мог справиться с нулями. Тысячная доля процента? Десятитысячная доля? Никому на Ангилье никогда этого не ощутить: ни обитателям высотных трущоб, ни миллионерам с огромными особняками и таймшерными реактивными самолетами.