Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 139)

По пути в кровать я перебираю в памяти последние открытия, и ответ прежний: ничего. В чертовой штуковине и так полно дыр. Кометы, астероиды, обычный протопланетарный мусор проносится сквозь эту систему, как и через все прочие. ИК показывает рассеянные пузыри медленной дегазации по всему периметру, где мягкий парообразный внутренний вакуум просачивается в более твердое наружное вещество. Даже если мы пронесемся прямиком сквозь центр мыслящей части, вряд ли это огромное создание почувствует хоть что-то. На такой скорости мы пролетим насквозь и исчезнем слишком быстро, чтобы потревожить даже слабую инерцию миллиметровой мембраны.

И все же. Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь.

Конечно, дело не в нас. Дело в том, что мы строим. Рождение портала – жестокий, болезненный процесс, насилие над пространством и временем, продуцирующее гамма-лучи и рентгеновское излучение, как микроквазар. Любая плоть, что окажется в белой зоне, мгновенно обратится в пепел, и никакое экранирование не поможет. Вот почему мы никогда не притормаживаем, чтобы сделать фотографии.

По крайней мере, такова одна из причин.

Разумеется, мы не можем остановиться. Не можем даже изменить курс, разве что на бесконечно малую величину. «Эри» парит среди звезд, словно орел, но мгновенная управляемость у нее – как у свиньи; измени курс даже на десятую долю градуса – и получишь серьезную аварию на двух десятых скорости света. Полградуса разорвет нас пополам; может, корабль и вкрутится в новую траекторию, но сжатая масса из его брюха полетит дальше, прямиком сквозь эту сверхструктуру, не почувствовав ее.

Даже правильные сингулярности имеют свои предпочтения. И не любят перемен.

Мы воскресаем вновь, и Остров завел другую песню.

Он перестал просить нас остановиться, остановиться, остановиться, как только наш лазер достиг его передней кромки. Теперь он говорит нечто совсем иное: темные дефисы плывут по его шкуре, пигментные стрелки, сходящиеся к некому фокусу, словно спицы колеса к ступице. Само «яблочко» скрыто и неявно, далеко от яркого фона 428-го, но нетрудно экстраполировать точку сходимости в шести световых секундах по правому борту. Там есть что-то еще: тень, в общем приближении круглая, бегущая по одной из спиц, словно бусина по нитке. Тень тоже перемещается вправо, выходит за край импровизированной сцены Острова, вновь появляется в исходной точке и повторяет путешествие.

Координаты этой точки точно совпадают с местом, в котором наш корабль через четыре месяца пройдет сквозь мембрану. Прищурившийся бог сможет увидеть на той стороне дронов и балки растущей конструкции, уже принимающей очертания огромного составного тора: Обруч Хокинга.

Послание столь очевидно, что даже Дикс понимает его.

– Хочет, чтобы мы подвинули портал… – В его голосе замешательство. – Но откуда ему знать, что мы его строим?

– Фоны пролетели сквозь него, – говорит шимпанзе. – Должно быть, он это почувствовал. У него есть фотопигменты. Возможно, он видит.

– И, возможно, лучше нас, – добавляю я.

Даже при помощи камер-обскур можно быстро получить изображение высокого разрешения, если распределить их по площади тридцать миллионов квадратных километров.

Но Дикс морщится.

– Ну, увидел кучу фонов. Отдельные части еще не собраны. Откуда ему знать, что мы строим что-то опасное?

Оттуда, что он очень, очень умен, глупое ты дитя. Неужели сложно поверить, что этот, этот… организм – слишком слабое слово… может представить, как недостроенные куски соединяются вместе, может взглянуть на наши палочки и камушки и сразу понять, к чему идет дело?

– Может, он уже видел портал, – предполагает Дикс. – Как думаешь, нет ли тут еще одного?

Я качаю головой.

– Мы бы уже заметили линзовые артефакты.

– Ты когда-нибудь встречалась с чем-то подобным?

– Нет.

Мы всегда были одни, на протяжении всех эпох. Мы всегда убегали, чтобы избежать встреч.

И всегда от собственных детей.

Я провожу расчеты.

– Сто восемьдесят два дня до оплодотворения. Если действовать сейчас, достаточно подправить курс на несколько минут, чтобы изменить координаты. Ничего опасного. Конечно, чем дольше мы ждем, тем сложнее становится маневр.

– Мы не можем этого сделать, – говорит шимпанзе. – Мы разминемся с порталом на два миллиона километров.

– Перемести портал. Перемести всю чертову стройку. Рафинировочные заводы, фабрики, чертовы камни. Пары сотен метров в секунду хватит, если отправить команду сейчас. Нам даже не придется приостанавливать строительство, мы можем строить на лету.

– Каждый затронутый вектор расширит вложенные доверительные интервалы строительства. Это выведет риск ошибки за допустимые пределы, безо всякой выгоды.

– А как насчет того, что у нас на пути – разумное существо?

– Я уже принял к сведению потенциальное присутствие разумной инопланетной жизни.

– Во-первых, ничего потенциального в ней нет. Она прямо у тебя под носом. И сохранив курс, мы ее раздавим.

– Мы держимся на безопасном расстоянии от всех планетарных тел в зоне Златовласки. Мы не видели свидетельств существования технологий для космических путешествий. Нынешнее местоположение стройки соответствует всем охранным критериям.

– Потому что люди, сочинившие эти твои критерии, не ожидали наткнуться на живую сферу Дайсона![68]

Однако я впустую сотрясаю воздух и прекрасно это понимаю. Шимпанзе может миллионы раз решить свои уравнения, но если в них нельзя вставить переменную, что тут поделаешь?

Было время, прежде чем ситуация приняла паршивый оборот, когда мы имели возможность перепрограммировать эти параметры. Прежде чем обнаружили, что мятеж входил в число событий, которые предвидели руководители.

Я пробую сменить тактику.

– Введи поправку на потенциальную угрозу.

– Свидетельств угрозы не обнаружено.

– Взгляни на синаптическое число! У этой штуки вычислительная мощность больше, чем у всей цивилизации, что нас сюда послала. Думаешь, что-то может быть таким умным и древним – и не уметь защищаться? Мы полагаем, что оно просит нас передвинуть портал. А если это не просьба? Если она просто дает нам шанс уйти, прежде чем взять инициативу в свои руки?

– У нее нет рук, – сообщает мне Дикс с другой стороны резервуара, и это не сарказм. Это глупость, и мне хочется врезать ему по лицу.

Я пытаюсь говорить спокойно.

– Может, они ей не нужны.

– И что она сделает, заморгает нас до смерти? У нее нет оружия. Она даже не контролирует всю мембрану. Сигнал распространяется слишком медленно.

– Мы не знаем. Вот что я хочу сказать. Мы даже не попытались это выяснить. Мы – чертова дорожная бригада, все, что у нас есть, – это строительные фоны, которых мы заставили заниматься исследованиями. Мы можем определить базовые физические параметры, но мы не знаем, как мыслит эта штука, какой естественной защитой она может обладать…

– Что тебе нужно выяснить? – спрашивает шимпанзе спокойным, рассудительным голосом.

Мы ничего не можем выяснить! – хочу крикнуть я. Придется обходиться тем, что есть! К тому времени как фоны сумеют построить нужные объекты, точка невозврата будет пройдена! Чертова идиотская машина, мы вот-вот убьем существо, которое мудрее всего человечества, и ты не хочешь просто немного сдвинуть нашу трассу на свободный участок?

Но если я это скажу, шансы Острова на выживание станут из низких нулевыми. Поэтому я хватаюсь за единственную оставшуюся соломинку: может, имеющихся данных достаточно. Если мы не в состоянии получить новую информацию, может, сгодится анализ старой.

– Мне нужно время, – говорю я.

– Конечно, – отвечает шимпанзе. – Сколько угодно.

Шимпанзе мало убить это существо. Шимпанзе хочет еще и потоптаться по нему.

Под предлогом помощи в моих исследованиях он пытается разобрать остров, разбить на составляющие и загнать в рамки паршивых земных прецедентов. Шимпанзе рассказывает мне о земных бактериях, которые благоденствуют при 1,5 миллиона рад и не обращают внимания на высокий вакуум. Он показывает картинки с неубиваемыми крошечными тихоходками, что могут свернуться клубком и дремать на грани абсолютного нуля, чувствуя себя как дома и в глубоких океанских впадинах, и в глубоком космосе. Кто знает, как далеко могли зайти эти маленькие беспозвоночные, оставшись без планеты, имея в запасе достаточно времени и возможностей? Может, они пережили гибель родного мира, держались вместе, стали колонией?

Какая чушь.

Я получаю доступную информацию. Исследую алхимию, посредством которой фотосинтез превращает свет, газ и электроны в живую ткань. Знакомлюсь с физикой солнечного ветра, что надувает пузырь, высчитываю нижние метаболические пределы для жизненной формы, которая отфильтровывает небесную органику. Дивлюсь скорости мыслей этого существа: почти такие же быстрые, как полет «Эри», на порядки быстрее нервных импульсов любого млекопитающего. Возможно, некий органический сверхпроводник, нечто, что почти без сопротивления передает охлажденные электроны там, в ледяной пустоте.

Я знакомлюсь с фенотипической пластичностью и неустойчивым приспособлением, этим случайным мягким фокусом эволюции, который позволяет видам существовать во враждебной среде и проявлять новые умения, не требовавшиеся дома. Быть может, именно таким образом организм, лишенный естественных врагов, способен обрести зубы и клыки, а также желание пускать их в ход. Жизнь Острова зависит от его способности убить нас; я должна найти хоть что-то, что превратит его в угрозу.