Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 138)

Снова этот паникующий взгляд животного на бойне.

– Не… я не…

– Это действительно невероятно. Астрономически невероятно, что мы случайно нацелились на единственное разумное пятно на сфере диаметром полторы а.е. Что означает…

Он молчит. Недоумение на его лице бесит меня. Мне хочется его ударить. Но в конце концов вспыхивает свет.

– Существует, э-э, не один остров? О! Таких островов много!

Это существо – часть команды. Почти наверняка когда-нибудь моя жизнь будет зависеть от него.

Мне становится страшно.

Я стараюсь оттолкнуть эту мысль.

– Вероятно, существует целая популяция этих созданий, заключенных в мембрану, ну, как цисты. Шимп не знает, сколько их, но раз мы до сих пор встретили только одно, наверное, они очень редки.

Теперь он хмурится иначе.

– Почему Шимп?

– То есть?

– Почему его зовут Шимп?

– Мы зовем его шимпанзе, потому что первый шаг к очеловечиванию предмета – дать ему имя.

– Я посмотрел. Шимпанзе – глупое животное.

– Вообще-то, кажется, шимпанзе были весьма умны, – вспоминаю я.

– Но не как мы. Они даже не умели разговаривать. А Шимп умеет. Он гораздо умнее тех животных. Это имя… это оскорбление.

– А какое тебе дело?

Он просто смотрит на меня.

Я вскидываю руки.

– Ладно, он не шимпанзе. Мы его так прозвали, потому что у него примерно такое же синаптическое число.

– То есть вы дали ему маленький мозг, а теперь жалуетесь, что он глупый.

Мое терпение на исходе.

– Ты к чему-то клонишь или просто вдуваешь углекислый газ в…

– Почему не сделать его умнее?

– Потому что невозможно предсказать поведение системы, которая сложнее тебя. И если хочешь, чтобы проект шел по накатанной дорожке после того, как тебя не станет, не следует вручать вожжи тому, что гарантированно обзаведется собственными планами.

Иисус на палочке, неужели никто не рассказал ему про закон Эшби?![67]

– То есть ему сделали лоботомию, – секунду спустя говорит Дикс.

– Нет. Его не превратили в идиота, его создали идиотом.

– Может, он умнее, чем ты думаешь. Если ты такая умная, и у тебя свои планы, почему он до сих пор главный?

– Не льсти себе, – говорю я.

– Что?

Я мрачно усмехаюсь.

– Ты всего лишь следуешь приказам других систем, которые намного сложнее тебя.

Нужно отдать им должное: чертовы руководители проекта мертвы миллиарды лет, но продолжают дергать за ниточки.

– Я не… я следую?..

– Прости, милый. – Я ласково улыбаюсь моему сыну-придурку. – Я обращалась не к тебе. А к той твари, которая заставляет твой рот производить все эти звуки.

Дикс становится белее моих трусиков.

Хватить притворяться.

– На что ты надеялся, шимпанзе? Что заставишь эту марионетку вторгнуться в мое жилище, и я ничего не замечу?

– Нет… я не… это я. – У Дикса заплетается язык. – Я говорю.

– Он тебя подталкивает. Ты хоть знаешь, что такое «лоботомия»? – Я с отвращением трясу головой. – Думаешь, я забыла, как работает интерфейс, лишь потому, что мы все выжгли свой? – По его лицу расползается карикатурное изумление. – Слушай, даже не пытайся! Ты был на других стройках и не можешь не знать. И ты прекрасно знаешь, что мы отключили внутреннюю связь, иначе бы ты сюда не проник. И твой господин и повелитель ничего не может с этим поделать, потому что мы нужны ему, и поэтому мы достигли, так сказать, соглашения.

Я не кричу. Мой голос холоден, но спокоен. И все-таки Дикс отшатывается от меня.

Я понимаю, что это шанс.

Я позволяю голосу немного оттаять и мягко говорю:

– Знаешь, ты тоже можешь это сделать. Сжечь свою связь. Я даже разрешу тебе прийти сюда снова, если захочешь. Чтобы… поговорить. Но не с этой тварью у тебя в голове.

На его лице паника, и, как ни странно, мне от этого больно.

– Не могу, – стонет он. – Как мне учиться, как тренироваться? Миссия…

Я действительно не знаю, кто из них говорит, поэтому отвечаю обоим:

– Есть несколько способов выполнять миссию. У нас достаточно времени, чтобы испробовать их все. Дикс может вернуться, но в одиночестве.

Они делают шаг ко мне. Еще один. Дрожащая рука поднимается, словно желая коснуться меня, на кривобоком лице выражение, которого я не могу понять.

– Но я твой сын, – говорят они.

Я даже не тружусь отвечать.

– Убирайся из моего дома.

Человек-перископ. Троянский Дикс. Это что-то новенькое.

Шимпанзе еще ни разу не предпринимал столь откровенных шагов, когда мы бодрствовали. Обычно он ждет, пока мы уснем, прежде чем вторгаться на нашу территорию. Я представляю особых дронов, которых не видел ни один человек, изготовленных в долгие, темные века между стройками; представляю, как они роются в ящиках и выглядывают из зеркал, обрабатывают переборки рентгеновскими лучами и ультразвуком, терпеливо обыскивают катакомбы «Эриофоры», миллиметр за бесконечным миллиметром, высматривая тайные послания, которыми мы можем обмениваться сквозь время.

Доказательств нет. Мы ставили ловушки и сигнальные устройства, которые могли бы сообщить о проникновении, но так и не получили свидетельств того, что их кто-то потревожил. Разумеется, это ничего не значит. Может, шимпанзе и глуп, но он хитер, а миллиона лет достаточно, чтобы просчитать все вероятности при помощи простой грубой силы. Зарегистрировать каждую пылинку; совершить свои грязные дела; вернуть все как было.

Мы слишком умны, чтобы переговариваться сквозь эоны. Ни зашифрованных стратегий, ни дальних любовных посланий, ни многословных открыток с древними перспективами, давным-давно скрывшимися в красном смещении. Мы храним все в голове, куда не может проникнуть враг. Есть негласное правило: разговаривать только лицом к лицу.

Бесконечные глупые игры. Иногда я почти забываю о вражде. Теперь она кажется такой обычной по сравнению с бессмертием.

Может, для вас это ничего не значит. Может, для вас бессмертие – вчерашний день. Но я не могу даже представить, что это такое, хотя пережила многие миры. У меня есть лишь мгновения, две-три сотни лет, раскиданные по жизни вселенной. Я могу стать свидетелем любой временной точки, сотен тысяч временных точек, если нарежу свою жизнь достаточно тонко, но я не увижу всего. Я не увижу мельчайшей доли.

Моя жизнь закончится. Я должна выбирать.

Когда в полной мере осознаешь сделку, которую заключил – десять-пятнадцать строек, – когда компромисс перестает быть просто знанием и проникает в кости, глубоко, словно рак, становишься скопидомом. С этим ничего нельзя поделать. Ты сводишь моменты бодрствования к минимуму: их едва хватает, чтобы присмотреть за стройкой, спланировать последний ход против шимпанзе; едва хватает (если ты еще нуждаешься в контакте с людьми), чтобы заняться сексом, прижаться к кому-то и получить немного теплого звериного утешения в бесконечной тьме. А потом ты бежишь обратно в крипту, чтобы сохранить остатки человеческой жизни в разворачивающемся перед тобой космосе.

Было время для учебы. Время для сотен диссертаций, спасибо лучшим обучающим технологиям троглодитов. Меня это не интересовало. Зачем сжигать мою крошечную свечу под литанию простых фактов, зачем тратить драгоценную, вечную, конечную жизнь? Только дурак предпочтет книги виду на Останки Кассиопеи, хотя разглядеть эту хрень можно только в ложных цветах.

Но сейчас, сейчас я хочу знать. Это создание, кричащее сквозь космос, массивное, как Луна, широкое, как Солнечная система, слабое и хрупкое, как крылышко насекомого, – я охотно потрачу немного жизни, чтобы раскрыть его секреты. Как оно устроено? Как может жить здесь, на границе абсолютного нуля, как может думать? Каким огромным, непостижимым интеллектом оно должно обладать, чтобы засечь нас за половину светового года, чтобы предсказать природу наших глаз и инструментов, чтобы отправить сигнал, который мы можем не только заметить, но и понять?

И что произойдет, когда мы пролетим сквозь него на одной пятой скорости света?