Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 140)

Но во мне растет подозрение, что я обречена на провал, ведь жестокость, как я начинаю понимать, – явление планетарное.

Планеты – суровые родители эволюции. Сама их поверхность способствует войнам, сосредоточению ресурсов в компактных защищенных зонах, за которые можно драться. Сила тяжести заставляет тратить энергию на сосудистые системы и поддерживающий скелет, заставляет неусыпно противостоять бесконечной садистской кампании по расплющиванию. Один неверный шаг со слишком высокого насеста – и вся твоя ценная архитектура разобьется вдребезги. И даже если ты победишь в этой схватке, соорудишь неуклюжий армированный каркас, чтобы выпрямиться в полный рост, сколько ты проживешь, прежде чем твой мир притянет астероид или комету, которая низвергнется с небес и обнулит твой таймер? Неудивительно, что мы выросли, считая жизнь борьбой, нулевую сумму – законом божьим, а будущее – достоянием тех, кто подмял под себя соперника.

Здесь – совсем другие правила. Космос безмятежен: ни дуэлей и сезонных циклов, ни ледниковых периодов и глобального потепления, ни бешеных метаний между жарой и холодом, затишьем и бурей. Здесь много предшественников жизни: на кометах и астероидах, в туманностях, раскинувшихся на сотни световых лет. Молекулярные облака пропитаны органической химией и жизнетворным излучением. Их колоссальные пылевые крылья нагреваются, испуская инфракрасные лучи, выделяют твердые частицы, дают начало звездным колыбелям, назвать которые смертоносными может лишь убогий беженец со дна гравитационного колодца.

Здесь Дарвин – абстракция, забавная диковина. Этот Остров перечеркивает все, что мы когда-либо знали о механизмах жизни. Питающийся энергией солнца, прекрасно адаптированный, бессмертный, он не побеждал в борьбе за выживание: где хищники, конкуренты, паразиты? Вся жизнь вокруг 428-го есть один гигантский континуум, единый акт величайшего симбиоза. Природа здесь – не клыки и когти. Природа – рука помощи.

Неспособный к жестокости, Остров пережил многие миры. Свободный от технологий, оказался умнее цивилизаций. Его разумность лежит за пределами нашего понимания, и…

…и он добр. Как же иначе? С каждым часом я все сильнее убеждаюсь в этом. Как он может хотя бы помыслить о враге?

Я вспоминаю все названия, что давала ему. Мясной пузырь. Циста. Теперь эти слова кажутся богохульством. Больше я ими не воспользуюсь.

Кроме того, существует более подходящее название, если шимпанзе добьется желаемого. Животное, сбитое на дороге. И чем дольше я смотрю, тем сильнее страх, что ненавистная машина права.

Если Остров и способен защититься, я не могу понять, каким способом.

– Ты знаешь, что «Эриофора» не может существовать? Она нарушает законы физики.

Мы сидим в одном из общих альковов рядом с вентральной хордой, отдыхаем от библиотеки. Я решила начать с повторения первых принципов. Дикс уставился на меня с предсказуемой смесью замешательства и недоверия; мое утверждение слишком глупо, чтобы его отрицать.

– Это правда, – заверяю я. – Чтобы разогнать корабль массой с «Эри», особенно до околосветовых скоростей, требуется слишком много энергии. Энергия целого солнца. Люди поняли: чтобы добраться до звезд, нужно строить корабли размером с твой ноготь. Укомплектовывать их виртуальными личностями, загруженными на микросхемы.

Это бессмыслица даже для Дикса.

– Неправда. Нет массы – ни к чему не притянет. «Эри» бы вообще не работала, если бы была такой крошечной.

– Но предположим, ты не можешь переместить эту массу. Ни червоточин, ни каналов Хиггса – ничего, что может швырнуть твое гравитационное поле в нужном направлении. Твой центр масс просто находится в, э-э, твоем центре масс.

Спазматический рывок головой.

– Они есть!

– Конечно, есть. Но мы очень долго об этом не знали.

Его нога выбивает на палубе возбужденную дробь.

– Это история вида, – объясняю я. – Мы думаем, что все решили, что раскрыли все загадки, а потом кто-то обнаруживает незначительную информационную точку, которая не вписывается в парадигму. Мы пытаемся законопатить щель, а она увеличивается, и не успеешь оглянуться, как вся наша идеология рушится. Это случалось много раз. Сегодня масса – ограничение, завтра – необходимость. То, что нам известно, меняется, Дикс. И нам тоже приходится меняться.

– Но…

– Шимпанзе не может меняться. Он следует правилам, которым десять триллионов лет, и у него нет чертова воображения. В этом никто не виноват, люди просто не знали, как еще сохранить миссию в глубоком времени. Они хотели, чтобы она продолжалась, а потому создали машину, которая не может бросить миссию, но они знали, что мир меняется, и поэтому мы здесь, Дикс. Чтобы справляться с вопросами, с которыми не может справиться шимпанзе.

– С инопланетянином, – говорит Дикс.

– С инопланетянином.

– Но Шимп прекрасно с ним справляется.

– Как? Посредством убийства?

– Мы не виноваты, что он у нас на пути. Он не опасен…

– Мне плевать, опасен он или нет! Он живой и разумный, и, убив его, мы просто расширим инопланетную империю…

– Человеческую империю. Нашу империю.

Внезапно руки Дикса перестают дергаться. Внезапно он замирает, словно камень.

Я фыркаю.

– Что ты знаешь о людях?

– Я человек.

– Ты гребаный трилобит. Ты хоть раз видел, что выходит из порталов, когда они начинают работать?

– Почти ничего. – Он умолкает, задумывается. – Пара… кораблей, однажды. Наверное.

– Я видела намного больше, и поверь мне, если эти штуки когда-то и были людьми, то недолго.

– Но…

– Дикс… – Я делаю глубокий вдох, пытаюсь вернуться к теме разговора. – Послушай, ты не виноват. Ты получал информацию от застрявшего в космосе идиота. Но мы делаем это не для человечества, мы делаем это не для Земли. Земли больше нет, ты что, не понимаешь? Солнце спалило ее через триллион лет после нашего вылета. На кого бы мы ни работали, оно… оно даже не говорит с нами.

– Да? Тогда зачем это делать? Почему… почему не бросить?

Он действительно не знает.

– Мы пытались, – говорю я.

– И?

– И твой шимпанзе отключил жизнеобеспечение.

В кои-то веки ему нечего ответить.

– Это машина, Дикс. Как ты не можешь понять? Она запрограммирована. Она не может измениться.

– Мы тоже машины. Просто из других деталей. Мы запрограммированы. Мы меняемся.

– Правда? Когда я последний раз проверяла, ты так присосался к титьке этой твари, что даже отказывался вырубить корковую связь.

– Я учусь. Это не повод меняться.

– Может, ты для разнообразия будешь вести себя по-человечески? Может, немного наладишь отношения с людьми, которым, возможно, придется спасать твою жалкую шкуру во время следующей ВКД?[69] Это для тебя недостаточный повод? Потому что скажу тебе откровенно, сейчас я верю всякому зверю, но только не тебе. Я даже точно не знаю, с кем разговариваю.

– Я не виноват. – Впервые на его лице отражается что-то помимо обычного спектра страха, замешательства и бесхитростного расчета. – Это вы, это вы все. Вы говорите… исподтишка. Думаете исподтишка. Все вы, и мне больно. – Его лицо ожесточается. – Ты мне даже не нужна, – рычит он. – Я тебя не хочу. Я бы сам справился со стройкой, я говорил Шимпу, что могу это сделать…

– Но шимпанзе счел, что тебе все равно следует меня разбудить, а ты всегда слушаешься шимпанзе, верно? Потому что шимпанзе лучше знать, шимпанзе – твой босс, шимпанзе – твой гребаный бог. Вот почему мне пришлось вылезать из постели и возиться с ученым идиотом, который не может даже поздороваться без указания свыше. – У меня в голове что-то щелкает, но я уже завелась. – Хочешь настоящий образец для подражания? Хочешь на кого-то равняться? Забудь шимпанзе. Забудь миссию. Посмотри вперед. Посмотри, что хочет переехать твой драгоценный шимпанзе лишь потому, что оно оказалось у нас на пути! Это существо лучше любого из нас. Оно умнее, добрее, оно не желает нам зла…

– Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать!

– Нет, это ты не можешь знать, потому что ты недоразвитый! Любой нормальный троглодит сразу бы это заметил, но ты…

– Это безумие, – шипит Дикс. – Ты безумна. Ты плохая.

– Я плохая! – Я слышу в своем голосе визгливые нотки, на грани истерики.

– Для миссии.

Дикс поворачивается ко мне спиной и уходит.

У меня болят руки. Я изумленно опускаю глаза: кулаки стиснуты так сильно, что ногти впились в ладони. Я с трудом их разжимаю.

Я почти помню это чувство. Раньше я постоянно его испытывала. Когда все имело значение, когда страсть еще не превратилась в ритуал, ярость не остыла до презрения. Когда Сандэй Азмундин, воин вечности, еще не опустилась до оскорблений недоразвитых детей.

Тогда мы были пылкими. Части этого корабля до сих пор выжжены и необитаемы. Я помню это чувство.

Чувство жизни.

Я жива, и я одна, и меня тошнит от идиотов. Существуют правила и существуют риски, и нельзя будить мертвых просто так, но пошло все к черту. Я вызываю подкрепление.

У Дикса должны быть другие родители, по крайней мере отец, ведь не от меня же он получил свою Y-хромосому. Я проглатываю волнение и проверяю список экипажа; нахожу хромосомные последовательности, сравниваю.

Ха. Только один другой родитель: Кай. Интересно, совпадение ли это – или шимпанзе сделал слишком много выводов из нашей страстной оргии в Большом провале?[70] Не имеет значения. Он такой же мой, как и твой, Кай, пора взять на себя ответственность, пора… Вот дерьмо. Только не это. Пожалуйста.