Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 116)

Да, подумала я, оскалив пасти, это подойдет.

Шагнула к двери, чтобы снова распахнуть ее, и увидела на полу двухмерно-недвижное ухмыляющееся лицо Махи.

– Отлично выглядишь, – сказал он. – Наглец у порога? Брось его в Утробу, Нэйв. Уверен, у нее давненько не было хорошего обеда.

Утроба – это мать Махи, которая отреклась от него, поскольку он может перемещаться только в двух измерениях. Мать сочла его уродцем, однако иногда это уродство бывает крайне полезным. Махи спускает пар, предлагая скормить Утробе всякого, кто хочет пересечь выжженную пустыню. Однажды, почти триста циклов назад, я так и поступила, чтобы уважить его просьбу, и мы на протяжении долгих дней слушали, как Утроба жует, и совокупляется, и вопит в загадочном экстазе.

Две моих головы оскалились на него, третья отвернулась, а четвертая вздохнула и сказала:

– Может быть.

Утроба залегла на восточной границе пустыни, но в тот день она словно орала у нас над ухом. Полагаю, все дело в особенностях песках. Мы с Шармом и Макушкой едва не сошли с ума, но Махи, похоже, понравилось. Моя семья мне родней Ствола, однако об их прошлых жизнях я знаю лишь то, чем они решили поделиться. Я часто гадаю, каково Махи жилось в Утробе.

Он слился с полом, ушел в невидимую двухмерность. Я же снова открыла дверь.

Мужчина никуда не делся, стоял не шевелясь, игнорируя целую орду туманных силуэтов, пытавшихся вцепиться в него. Я вновь встревожилась: что это за существо? Когда он увидел меня, его глаза расширились. Больше он не двинул ни мускулом, но я догадалась. Что за сдержанность! Моему податливому телу и сотней жестов не передать веселье, и понимание, и сдержанное одобрение, которые он выразил простым сокращением глазных мышц. Он меня не боялся.

– Кто ты? – спросила самая маленькая из моих голов. Остальные три отвернулись: глядя на него четырьмя парами глаз, я почему-то испытывала смущение. Он не ответил. – Кто ты?

Я повернула голову к оленю, который мирно лежал на коленях рядом с мужчиной.

– Почему ты привез его, о достойный? – спросила я на языке людей-бабочек.

Олень посмотрел на меня; низшему созданию его прекрасные пурпурные глаза могли разбить сердце. Раньше, до встречи с этим мужчиной, я бы сказала, что лишь демоны и люди-бабочки могут заглянуть в глаза оленя и сохранить рассудок.

– Потому что он попросил меня, – произнес олень. Его ответ был элегантным, простым – и приводил в бешенство.

Я вернулась в дом. Поскольку у меня остался лишь один шанс избавиться от человека, я топала по коридорам, визжа и призывая вещи, чтобы швырять их в стены. Макушка впитывала предметы с привычной невозмутимостью, а потом сделала стены мерцающе-оранжевыми – это мой любимый цвет. Шарм верещал где-то под крышей, что пытается отдохнуть: не могла бы я устроить истеричный припадок в другом месте? Нахмурившись, я закончила смену облика. Какое облегчение – снова смотреть одной парой глаз. Некоторым демонам нравится множественность, но меня она всегда утомляла. Макушка превратила секцию стены в зеркало, чтобы я могла полюбоваться на собственное творение.

– Очень красиво, – сказала она.

Из стены вынырнула рука и вручила мне длинный кусок вышитого полотна. Я обернула его вокруг пояса, немного увеличила соски и направилась к двери.

В этот раз, когда он увидел меня, уголки его губ дернулись вверх, а от понимания в его глазах мне стало дурно. Я не поверила – и поверила. Я подошла ближе, зазывно покачивая бедрами цвета красного дерева, поднимая руки и тряся запястьями, на которых по-прежнему красовались браслеты из человеческих зубов. Отсюда я видела, что кожа у мужчины неестественно гладкая. Единственное физическое свидетельство того, что он не человек.

– Давай, – произнесла я низким голосом, хриплым и по-человечески соблазнительным. – Скажи мне твое имя, странник, и я позволю тебе войти.

Я наклонилась к нему, так, что наши носы почти соприкоснулись.

– Давай, – прошептала я. – Скажи мне.

Его губы снова дрогнули. Желчь разочарования и ярости обожгла мое слишком человеческое горло, и я утратила контроль над телом. Почувствовала, как оно обретает обычную форму, и секунду спустя перестала сопротивляться. Кожа из красного дерева обернулась прозаичным кобальтом, волосы стали всклокоченными и красными, под первой парой рук быстро выросла вторая, а соски уменьшились.

Кожу покалывало от раздражения и ощутимого страха – мне не требовался новый член семьи, – но я не пожелала этого выдать и мельком посмотрела мужчине в глаза. Не увидела ни триумфа, ни даже облегчения.

Я поднялась по лестнице, однако не услышала его шагов за спиной.

– Так что, – сказала я, взмахнув левыми руками, – ты идешь?

Мужчина сделал шаг вперед, затем еще один. Он двигался так, словно смертельно устал – или холод червей и туман все-таки проняли его.

– Отправляйся домой, – велел он поднявшемуся с колен оленю. – В любом случае, когда я покину это место, твоя помощь мне больше не понадобится.

При звуке его голоса мне захотелось плакать слезами столь огромными, что Шарм пустился бы в пляс, распевая, словно с небес полился нектар. Голос мужчины был непреклонно сильным – и в то же время нежным, словно он повидал слишком много и не желал отказывать другим в нежности, которой сам был лишен.

Не верь, сказала я себе, – но битва уже была почти проиграна.

– Ты идешь? – повторила я, внезапные эмоции наполнили мои слова черствым пренебрежением.

– Да, – тихо ответил он.

Не думаю, что смогла бы устоять, если бы вся эта непредвиденная нежность вылилась на меня, но он отвлекся, задумчиво глядя вслед исчезнувшему в тумане оленю.

– Как тебя зовут? – спросила я, прежде чем открыть дверь. Глупая уловка, но я должна была попытаться.

Неожиданно в его глаза вернулось веселье.

– Меня зовут Израфель, – ответил он.

Махи расположился перед дверью в лучшей из доступных ему иллюзий трехмерности. Это почти работало, если не вглядываться и не шевелиться. Под косым углом он начинал размываться и в конце концов исчезал совсем. Его облик был в некотором смысле еще более податливым, чем мой. По торжественному случаю он нацепил внешность дикаря из тех, что мы видели в путешествиях: сплошные шафрановые и канареечно-желтые переливчатые перья, усыпанные бусинами, которые сверкали в лучах воображаемого солнца.

– Ты его впустила? – взвизгнул Махи на несколько октав выше обычного.

Я часто гадаю, как двухмерное существо может издавать столь оглушительные звуки в многомерной вселенной.

Что-то в манере Израфеля завораживало, хотя, присмотревшись к нему, я так и не смогла понять, в чем дело: на его лице застыло выражение вежливого интереса.

– Полагаю, единственный сын Утробы? Я слышал, она отказалась от тебя, но… это честь.

Махи фыркнул, недовольный, что его так быстро раскрыли. Перья ощетинились.

– Верно. Двухмерный рот не слишком годится для трехмерной пищи.

Махи повернулся ко мне, его человеческие губы растягивались и расширялись, как и всегда, если он оскорблялся или злился. Продолжи его пасть расти, даже мне станет не по себе. В конце концов, Махи был сыном самого ужасного существа во всей выжженной пустыне. Он жестоко ухмыльнулся, продемонстрировав несколько рядов зубов, казавшихся безмолвно стонущими головами бесчисленных древних созданий.

– Ты меня удивляешь, Нэйв, – сообщил Махи, нарочито растягивая слова. – Тебя одурачил мерзкий человечишка. Теряешь форму, да?

Я нахмурилась, пытаясь понять, намеренно ли он демонстрирует свою недогадливость. Осторожно сказала:

– Он не человек, Махи.

Кошмарный рот почти целиком поглотил лицо Махи, однако ему все равно удалось изобразить задумчивость.

– Нет… не человек. Что ж, полагаю, ты быстро от него избавишься.

Он свернулся в непостижимый узел и пропал.

Израфель посмотрел на меня. Улыбнулся, и я почувствовала, как моя кожа приобретает более глубокий, болезненный оттенок синего. На выверенное мгновение глаза мужчины стали прозрачными, словно оконные стекла: веселье, восхищение и капелька изумления…

Помоги мне Ствол, кто он такой?

– Каково мое первое задание, Нэйв? – спросил он очень мягко.

Развернувшись, я вслепую двинулась по коридору, которого секунду назад здесь не было. Я не смотрела, но знала, что Израфель идет за мной.

Я буквально чувствовала спиной его взгляд, излучавший сострадание и спокойствие. Исключительно из досады я немного изменила свое тело: гигантский пурпурный глаз открылся, лениво моргая, на моей спине и уставился на мужчину. Я надеялась на реакцию – например, изумленный вскрик, – но он просто кивнул с вежливым пониманием и отвернулся. Посмотрел на стены цвета индиго и едва заметно вздрогнул. Жаль, что у меня нет такого большого и свирепого рта, как у Махи, чтобы ухмыльнуться. Я знала, что Израфель заметил мягкий трепет гладких мускулов Макушки. Он пристально посмотрел мне в спину, но от третьего глаза у меня начала кружиться голова, и я втянула его обратно в плоть. Бесполезно, взгляд Израфеля никуда не делся.

Я провела рукой по индиговой глотке Макушки и молча нарисовала символ места, куда хотела отправиться. Стены удивленно затрепетали: я не была там почти сотню циклов. Но мне требовалось быстро избавиться от этого не-человека, а именно во втором аппендиксе Макушки я хранила самое хитроумное, дичайше невыполнимое задание. Даже Израфель, со всем его нефритовым пониманием и добытой тяжким трудом мудростью, не справится.