Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 115)

– Я больше не буду с этим мириться. – Я делаю неопределенный жест. – Ни с чем: ни с упражнениями на воспоминания, ни со всеми этими попытками вообразить, что чувствовала Тереза. Я наконец поняла. Вам не важно, Тереза я или нет. Вы только хотите, чтобы я считала себя ею. Я больше не стану подчиняться манипуляциям.

Митч качает головой.

– Милая, ты приняла наркотик. – Он смотрит на меня, потом снова себе на ноги. – Если ты приняла ЛСД и увидела бога, это вовсе не значит, что ты на самом деле видела бога. Никто тобой не манипулирует, мы как раз стараемся уничтожить манипуляцию.

– Вздор, Митч. Ты ведешь себя так, будто я шизофреничка и не отличаю реальное от нереального. Но дело в том, что чем больше я говорю с доктором Мелдау, тем херовее себя чувствую.

Элис ахает.

Доктор Мелдау протягивает руку, чтобы успокоить ее, но не отрывает взгляда от меня.

– Терри, отец пытается тебе сказать, что, хотя ты чувствуешь себя новой личностью, есть ты, которая существовала до наркотика. И существует сейчас.

– Да? Вы знаете, что думают все те жертвы передоза в вашей книге, которые говорят, что «вновь обрели» себя? Может быть, им только кажется, что они прежние.

– Возможно, – говорит она. – Но не думаю, что они себя обманывают. Они решили принять ту часть своего «я», которую потеряли, решили принять обратно брошенных когда-то близких. Люди вроде тебя. – Она смотрит на меня с той стандартной озабоченностью, которую врачам выдают вместе с дипломом. – Неужели ты хочешь весь остаток жизни чувствовать себя сиротой?

– Что? – Невесть откуда на глаза набегают слезы, я откашливаюсь, а слезы все текут, и я утираю их рукавом. – Эй, Элис, точно как ты, – говорю я.

– Это нормально, – говорит доктор Мелдау. – Когда ты пришла в себя в больнице, то ощущала полное одиночество. Ты казалась себе совершенно новой личностью, ни семьи, ни друзей. И ты по-прежнему идешь по этой дороге. Во многих отношениях тебе нет еще и двух лет.

– Вы чертовски хороши, – говорю я. – Такого я не предвидела.

– Пожалуйста, не уходи. Давай…

– Не волнуйтесь, я еще не ухожу. – Я у двери, снимаю с вешалки у выхода свой рюкзак. Роюсь в его карманах и достаю брошюру. – Вы знаете об этом?

Элис впервые подает голос.

– О, милая, нет…

Доктор Мелдау, нахмурившись, берет у меня брошюру. На обложке прекрасный снимок мальчика-подростка, он обнимает счастливых родителей. Доктор Мелдау смотрит на Элис и Митча.

– Вот что вы надумали?

– Это их дубинка, доктор Мелдау. Если у вас не получится или я сбегу, – бум! Знаете, что там проис ходит?

Она раскрывает брошюру, смотрит на изображения комнат, на дорожку с препятствиями, на большой бревенчатый дом, где дети, как я, «посещают интенсивные групповые сеансы с опытными консультантами», где «могут восстановить свою подлинную личность». Она качает головой.

– У них другой подход…

– Не знаю, док. Их подход, кажется, жутко похож на ваше «восстановление». Должна отдать вам должное, вы на какое-то время сумели заставить меня работать. Эти упражнения на визуализацию? Я так в этом поднаторела, что могу увидеть то, чего никогда не было. Ручаюсь, вы можете визуализировать меня прямо в голову Терезе.

Я поворачиваюсь к Элис и Митчу.

– Ну, решайте. Программа доктора Мелдау провалилась. Поэтому вы пошлете меня в лагерь на промывание мозгов или нет?

Митч рукой обнимает жену. Поразительно, но у Элис сухие глаза. Они широко раскрыты, и она смотрит на меня, как на незнакомку.

Всю обратную дорогу из Балтимора идет дождь; он идет, когда мы подъезжаем к дому. Мы с Элис бежим к ступенькам крыльца, освещенного фарами машины. Митч ждет, пока Элис откроет дверь; мы заходим внутрь, и он тут же отъезжает.

– И часто он так? – спрашиваю я.

– Ему нравится вести машину, когда он расстроен.

– Ясно.

Элис идет по дому, включая свет. Я иду за ней на кухню.

– Не волнуйся, с ним ничего не случится. – Она открывает дверцу холодильника и нагибается. – Он просто не знает, что с тобой делать.

– Значит, он хочет сплавить меня в лагерь.

– О, нет. Просто раньше дочь никогда ему не перечила. – Она несет на стол таперверовскую коробку для торта. – Я испекла морковный торт. Поставишь та релки?

Она такая маленькая. Если стоять лицом к лицу, она достает мне только до подбородка. Волосы на макушке редкие, а от дождя они кажутся еще реже, просвечивает розовая кожа.

– Я не Тереза. И никогда не буду Терезой.

– Да я знаю, – говорит она с легким вздохом. И она действительно это знает, я вижу по ее лицу. – Просто ты очень похожа на нее.

Я смеюсь.

– Я могу выкрасить волосы. Может, сделаю операцию на носу.

– Ничего не выйдет. Я по-прежнему буду узнавать тебя.

Она снимает крышку и откладывает ее в сторону. Торт круглый, с толстым слоем глазури. По краям – маленькие сахарные морковки.

– Ух ты! Это ты перед отъездом успела? Зачем?

Элис вздыхает и разрезает торт. Переворачивает нож и лезвием перекладывает мне на тарелку большой треугольный кусок.

– Я подумала, что он нам понадобится – так или иначе.

Она ставит тарелку передо мной и легонько притрагивается к моей руке.

– Я знаю, что ты хочешь уйти. Что ты, может быть, никогда не захочешь вернуться.

– Я не то чтоб…

– Мы не станем тебя задерживать. Но куда бы ты ни пошла, ты останешься моей дочерью, нравится это тебе или нет. Тех, кто тебя любит, не выбираешь.

– Элис…

– Ш-ш. Ешь торт.

Алайя Дон Джонсон

Алайя Дон Джонсон родилась в Вашингтоне, округ Колумбия, и живет в Нью-Йорке, где изучала в Колумбийском университете восточноазиатские языки и культуры, а теперь занимается книгоиздательством и журналистикой. Алайя Джонсон долго путешествовала по Японии. Ее рассказы выходят с 2005 года. Последняя книга Алайи – роман для подростков «Летний принц» (2013).

Рассказ «Огни третьего дня» начинается как фэнтези и превращается в научную фантастику в духе «космического рыцарского романа», в лучших традициях Ли Брэкетт и Майкла Муркока. В очень далеком будущем человечество уничтожает вселенные, используя их в качестве источника энергии для колоссального постчеловеческого проекта.[54]

Огни третьего дня

Туман был густой, словно варенец, пронизанный лучами копошившихся в песке червей-светляков. И сквозь этот туман, который, я знала, обманет и запутает почти любое существо, кому не посчастливится в него забрести, пришел мой проситель – первый за три десятка циклов. Он приехал верхом на огромном черном олене людей-бабочек, и тот поприветствовал меня, взмахнув могучими рогами. Кожа у просителя была такой же беспросветно бледной, как песок – черным; у него были ясные, холодные глаза цвета сколотого нефрита. Мягкий светлый пушок покрывал его череп, как у человеческих младенцев. Полные жестокие губы, высокие скулы. Крупный нос был сломан несколько раз. Уши немного оттопыривались.

Он был слишком красив. Я не поверила. Нет, в своих путешествиях я встречала мужчин намного привлекательнее него. Мужчин, которые страстно принимали меня в любой форме и тут же доставляли мне удовольствие. Но я никогда не видела такой красоты – красоты резких граней и нефритовых сколов. Такой ауры с трудом покоренной силы и невыразимой печали, приглушенной, но не преодоленной. Он выглядел человеком, который вызывает уважение, человеком, который поймет, как я одинока даже в кругу своей семьи, человеком, который после стольких циклов, быть может…

Но я не для того прожила так много времени вдали от Ствола, чтобы верить в подобную ерунду.

Не сводя с меня глаз, он коснулся шеи оленя, и тот опустился на колени, чтобы человек спешился. Должно быть, его голые ноги заледенели, едва коснувшись песка, и черви начали пожирать холодную плоть, однако он стоял перед моей лестницей, совершенно спокойный. Кружевные руки и рты рвались к нему из коварного тумана, но не могли дотянуться.

Так я поняла, что он не человек.

Я с нетерпением ждала, когда он заговорит и я смогу перебросить его на ту сторону пустыни. Но он смотрел на меня, а я хмурилась в ответ, пока не догадалась: он знал, кто я. Знал, кто я такая. Тогда я решила, что он, должно быть, невыразимо стар. Теперь я в этом не уверена.

– Зачем ты пришел к моей двери? Назови причину.

Само собой, он промолчал. Его бесстрастное лицо не дрогнуло, и все же – возможно, из-за вздрогнувших плеч или немного сбившегося дыхания – мне показалось, что он смеется надо мной.

Давно я не становилась объектом насмешек, даже скрытых. Мало кому придет в голову смеяться над демоном выжженной пустыни. Прежде чем открыть дверь, я выбрала одно из самых отталкивающих обличий. Черная, как песок, кожа, чувственное обнаженное тело, усыпанное тысячами крошечных рогов, которые поворачивались вслед за моим взглядом. Рога придумал Шарм – он часто придумывает подобные штуки, когда напьется соленой воды. По его просьбе я ношу их один день каждого цикла, когда принимаю просителей. Я думала, что мой облик внушает благоговейный трепет, но по выражению глаз этого не-вполне-человека поняла, что он не торопится трепетать. Пришлось рявкнуть, чтобы скрыть тревогу. Что это за существо?

Испуская трескающейся кожей серный газ, я ринулась обратно в дом. Туман коснулся меня и со стоном отпрянул. Даже не оглядываясь, я знала: мужчина не шелохнулся. Внутри, за дверью, я сменила обличье. Превратилась в монстра, синего левиафана с четырьмя головами и шестнадцатью невозможными руками. По очереди встряхнув запястьями, я заставила браслеты из человеческих зубов клацать и греметь, рождая зловещее эхо в глубинах моего замка.