Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 111)
Он хмурится, но не знаю, из-за того ли, что я оскорбляю церковь, или потому, что назвала его дочь по имени.
– Конечно, нет. Просто ты доставила очень много беспокойства. – В его голосе появляются рассудительные нотки, которые, должно быть, всегда раздражали его дочь. – Знаешь, в церкви каждую неделю молились за тебя.
– Правда?
Я достаточно знаю Терезу, чтобы понять, как это ее бы унизило. Тереза была из тех, кто молится сам, а не из тех, о ком молятся.
Отец Терезы ищет на моем лице краску стыда – ну или слезинки. От раскаяния, должно быть, один шажок до исповеди. Мне трудно принимать все это всерьез.
Я сажусь на кровать и глубоко погружаюсь в матрац. Так не пойдет. Двойная кровать занимает почти всю комнату, вокруг нее остается очень мало места. Где я буду медитировать?
– Что ж, – говорит отец Терезы. Голос его смягчился. Может, думает, что победил. – Ты, наверно, хочешь переодеться.
Он идет к двери, но не выходит. Я стою у окна, но чувствую, что он здесь, ждет. Наконец странность положения заставляет меня обернуться.
Он смотрит в пол, держась сзади за шею. Возможно, Тереза угадала бы его настроение, но мне это не под силу.
– Мы хотим помочь тебе, Тереза. Но мы очень многого не понимаем. Кто дал тебе наркотик, почему ты пошла с тем парнем, зачем тебе понадобилось… – Он скованно машет рукой – возможно, это гнев, а может, просто досада. – Просто тяжело.
– Знаю, – говорю я. – Мне тоже.
Он выходит и закрывает за собой дверь, я спихиваю панду на пол и с облегчением плюхаюсь на спину. Бедный мистер Класс. Он хочет знать, сама ли его дочь совершила грехопадение или ее подтолкнули.
Когда мне хочется побалдеть, «я» думаю обо «мне», думающей о том, что у нее есть «я». Глупее куклы, разговаривающей с кукольником, может быть только кукла, говорящая с собой.
Доктор С. рассказывал, что никто не знает, что такое сознание и как его генерирует мозг. О сознании ничего не известно. Пока я была в больнице, мы с ним разговаривали почти каждый день, и, когда он убедился, что я этим интересуюсь – а как я могла не интересоваться? – он стал давать мне книги, и мы говорили о мозге и о том, как он стряпает мысли и принимает решения.
– Как бы объяснить? – всегда начинает он. И потом проверяет метафоры, над которыми работает для своей книги. Моя любимая метафора: Парламент, Паж и Королева.
– Конечно, мозг не един, – говорил он мне. – Миллионы возбужденных клеток, образующих сотни активных участков, – вот как устроен мозг. То же с сознанием. В сознании десятки узлов, и каждый старается перекричать остальных. В ответ на любое решение сознание реагирует бурным шумом, и это запускает… Как бы объяснить… Ты видела на C-SPAN[52] заседания британского парламента? – Конечно; в больнице телевизор ваш постоянный спутник. – Все парламентарии сознания кричат химическими и электрическими разрядами, пока достаточно их голосов не зазвучат в унисон. Бум! Это «мысль», «решение». Парламент немедленно посылает телу сигнал действовать в соответствии с этим решением и в то же время приказывает Пажу сообщить новость…
– Подождите, а кто такой Паж?
Он машет рукой.
– Сейчас это неважно. (Несколько недель спустя он объясняет, что Паж – это не что-то одно, но каскад нейронных процессов в височных долях (их кора – часть лимбической системы), сопоставление новой нейронной карты, карты новой мысли, с существующей нейронной картой, но к этому времени я уже знаю, что «нейронная карта» – всего лишь очередная метафора для другого чрезвычайно сложного явления или процесса и что мне никогда не добраться до самого дна. Доктор С. говорит, чтобы я не волновалась об этом, потому что до дна не добрался еще никто.) Паж передает новость о принятом решении Королеве.
– Ну, хорошо, а кто такая Королева? Сознание?
– Совершенно верно. Собственно личность.
Он улыбается мне, своей внимательной ученице.
Разговоры на эти темы чрезвычайно занимают доктора С., возбуждают его, но при этом он не замечает, что я позволяю пижамной куртке распахнуться, когда ло жусь на кушетку. Как бы мне хотелось взять оба полушария своего мозга и запихнуть их в кружевной бюстгальтер.
– Паж, – сказал доктор, – доставляет ее величеству сообщение о том, что именно решил Парламент. Королеве не нужно знать, какие велись споры, каковы были другие возможности, от которых Парламент отказался. Она должна знать только одно – что объявить своим подданным. Королева приказывает частям тела действовать в соответствии с решением.
– Подождите, я считала, что Парламент уже отправил сигнал. Вы сами говорили, что видите, как мозг разогревается даже раньше, чем личность узнает об этом.
– В том-то и хохма. Королева провозглашает решение и считает, что подданные повинуются ее приказу, но на самом деле им уже сказали, что делать. Они уже тянутся за стаканом воды.
В Терезиных спортивных брюках и футболке я шлепаю на кухню. Футболка мне маловата. Тереза, чемпион по диетам и олимпийского уровня потребитель слабительных, была меньше меня.
Элис на кухне, она уже одета, перед ней раскрытая книга.
– Ну, ты проспала все утро, – живо говорит она. Лицо у нее не накрашено, волосы уложены и залачены. Кофейная чашка рядом с книгой пуста. Элис ждет уже несколько часов.
Я ищу часы и нахожу их над дверью. Еще только девять. В больнице я всегда спала дольше.
– Умираю с голоду, – говорю я.
На кухне холодильник, печь и десятки шкафчиков.
Я никогда не готовила себе завтрак. Ланч, обед и ужин тоже, если уж на то пошло. Всю мою жизнь еду мне приносили на подносах из кафетерия.
– У тебя есть яичница-болтунья?
Она моргает.
– Яйца? Ты же не… – Она неожиданно встает. – Конечно. Садись, Тереза, я поджарю тебе яичницу.
– Только зови меня Терри, хорошо?
Элис останавливается, собирается что-то сказать – я почти слышу, как скрипят шестеренки у нее в мозгу, но она вдруг идет к шкафу и достает сковороду с антипригарным покрытием.
Я гадаю, в каком шкафу кофейные чашки, угадываю верно и наливаю из кофейника последний кофе.
– Разве тебе не нужно на работу?
Элис что-то делает в компании, снабжающей рестораны; Терезе подробности были неясны.
– Я взяла отпуск, – отвечает она.
Разбивает яйца о край сковороды, что-то делает со скорлупой, когда желток из нее вытекает на рабочую поверхность, потом складывает скорлупу, одну половинку в другую. И все это одной рукой.
– Зачем?
Она натянуто улыбается.
– Нельзя же после того, как ты наконец вернулась домой, бросить тебя одну. Я подумала, что нам нужно какое-то время провести вместе. Пока не привыкнем.
– Так когда я увижусь с этим вашим врачом? Как там его зовут?
С моим палачом.
– Ее. Доктор Мелдау в Балтиморе, мы поедем к ней завтра. – Это их Большой План. Доктор Субраманьян не смог вернуть Терезу, и они несутся к тому, кто обещает это сделать. – Знаешь, она достигла больших успехов с людьми в твоем положении. Это ее книга.
Она кивает на стол.
– Да? Доктор Субраманьян тоже написал книгу. – Я беру в руки книгу. «Дорога домой: как найти потерянных детей дЗена». – А что, если я не смогу с ней поладить?
Элис молчит, перемешивая желтки с белками. Через четыре месяца мне исполнится восемнадцать. Доктор Субраманьян говорит, что тогда им будет гораздо трудней меня удерживать. У меня в голове постоянно тикают часы, и я уверена – тиканье такое громкое, что его слышат Элис и Митч.
– Давай сначала попробуем с доктором Мелдау.
– Сначала? А что потом?
Она не отвечает. Мысленно я вижу себя привязанной к кровати, священник крестит мое корчащееся тело. Это фантазия, а не воспоминание Терезы – я осознаю разницу. К тому же, если бы с Терезой такое происходило, это был бы не священник.
– Ну, хорошо, – говорю я. – А что, если я раньше убегу?
– Если ты превратишься в рыбу, – беспечно отвечает она, – я стану рыбаком и поймаю тебя.
– Что?
Никогда не слышала, чтобы Элис говорила не впрямую, не серьезно.
Улыбка Элис печальна.
– Ты не помнишь?
– Ах, да. – Возникает воспоминание. –
Книга доктора С. написана обо мне. Ну, о жертвах дЗена вообще, но нас всего несколько тысяч. Ведь дЗен даже не самый популярный наркотик – и в США, и в других местах. Это не галлюциноген. Он не вызывает ни эйфории, ни депрессии. Ни прилива сил, ни успокоения, ни кайфа в обычном смысле. Трудно понять, в чем его привлекательность. Откровенно говоря, я ее совсем не вижу.
Доктор С. говорит, что большинство принимает наркотики не для того, чтобы лучше себя чувствовать, а чтобы вообще ничего не чувствовать. Они дают отупение, побег от действительности. И дЗен – искусно сработанный, с претензией на художественность эвакуационный люк. Именно дЗен лишает Пажа возможности двигаться, запирает его в его комнате, и Паж не может передавать сообщения Королеве. Нейронные карты не пересматриваются, и Королева не знает, что делает Парламент. Поскольку она не в состоянии отдавать приказы, она умолкает. Люди вроде Терезы стремятся к такому молчанию.
Но что действительно манит – опять-таки, людей вроде Терезы, – это передозировка. Проглотишь слишком много дЗена, и Паж несколько недель не может выбраться наружу. А когда наконец выходит, не помнит дороги к замку Королевы. Весь процесс совершенствования личности, продолжавшийся годами, внезапно терпит крушение. Молчащую Королеву невозможно найти.