Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 110)
Есть те, кто избраны для такой жизни. Марс и сам избран для нее – никогда ни на одном витке его истории им не правили демократично. Вы можете любить Марс, но сам Марс любит корону, скипетр, рогатую лунную диадему, усеянную ледяными опалами. Так должна быть одета невеста Марса. Не допускайте ошибки – каков бы ни был ваш пол, вы цветущая невинность, уложенная в постель жестокого древнего партнера, как всякая обезглавленная новобрачная из легенды. Думаете, эта планета подчинится вашей воле? Что вы сможете ею управлять? О, какое прекрасное слово: повелитель, император. Фараон. Принцепс. Но Марс изменит вас, как вирус. Марс заполнит вашу опустошенную душу. Однако самые великие повелители всегда знали свое место. Повелитель может завладеть красной планетой, но в конечном счете всегда побеждает Марс. Вы очнетесь от своего тысячелетнего правления и внезапно обнаружите, что ваши волосы покраснели, прозрачная кожа покрылась пылью, три сердца неожиданно слились в единое огненное. У вас пропадет аппетит, и вы будете пить только черный холодный воздух. Будете смотреть на солнце и медленно, по кругу, поворачиваться – до самого конца. Ваши мысли замедлятся и станут великими, и вы увидите все, как видит планета, заговорите так, как говорит она, а это долгие-долгие взгляды и бесконечные фразы.
И однажды утром вы проснетесь. Ваш рот будет скован камнем, но земля под вами, алая, как обещание, как рубин, как нерифмованная строфа, как вирус, заговорит вашим голосом – земля, или машина, или дитя, или книга, и вы станете повелителем, и как же мы будем гордиться вами здесь, у моря, слушая, как рассвет занимается над новыми берегами!
Дэрил Грегори
Дэрил Грегори родился и вырос в Чикаго. Первые свои рассказы он опубликовал в начале 1990-х годов, но потом замолчал и вернулся к жанру десять лет спустя. Он получил премию Кроуфорда за свой дебютный роман «Пандемоний» (2008), а его второй роман «The Devil’s Alphabet» (2009) журнал «Паблишерс уикли» назвал одним из лучших романов года.
В рассказе «Второе лицо, настоящее время» говорится о наркотике, способном уничтожить личность. Это происходит с девочкой-подростком, и невролог помогает ей за два года создать новую личность. Теперь она возвращается к семье, в которой росла, – но это люди, которых она не помнит.[51]
Второе лицо, настоящее время
Если вы думаете «Я дышу», «я» лишнее. Вам не нужно говорить «я». То, что мы называем «я», – только вращающаяся дверь, которая поворачивается, когда мы вдыхаем и выдыхаем.
Я привык считать мозг самым важным органом тела, а потом понял, кто мне внушает это.
Когда я вхожу в кабинет доктора С., он сидит за столом и разговаривает с родителями умершей девушки. Он не слишком доволен, но, подняв голову, улыбается мне.
– А вот и она, – восклицает он, как ведущий игрового шоу, объявляющий главный приз.
Люди в креслах поворачиваются, а доктор Субраманьян незаметно одобрительно подмигивает мне.
Первым встает отец, с пятнистым квадратным лицом и небольшим животиком, который похож на баскетбольный мяч. Как и в прошлое посещение, он почти мрачен, пытается привести лицо в соответствие с переживаниями. Мать плачет, и лицо ее открыто: радость, страх, надежда, облегчение. Всего выше крыши.
– О Тереза, – говорит она. – Ты готова вернуться домой?
Их дочь звали Терезой. Она умерла от передозировки почти два года назад, и с тех пор в поисках ее Митч и Элис Класс с десяток раз навещали эту больницу. Они отчаянно хотят, чтобы я была их дочерью, и в их сознании я уже их дочь.
Я все еще держусь за дверную ручку.
– А у меня есть выбор?
По документам мне всего семнадцать, у меня нет ни денег, ни кредитной карты, ни работы, ни машины. Только кое-что из одежды. Роберто, самый сильный санитар в смене, стоит в коридоре за мной, отрезав мне путь к спасению.
Мать Терезы на мгновение как будто бы перестает дышать. Это стройная женщина с тонкими хрупкими костями, которая кажется высокой, пока не встанет рядом с кем-нибудь. Митч поднимает руку, чтобы положить ей на плечо, потом опускает.
Как всегда, когда приходят Митч и Элис, мне кажется, что я попала в мыльную оперу, но никто не озаботился тем, чтобы дать мне текст. Я смотрю прямо на доктора С., но его лицо застыло в профессиональной улыбке. Несколько раз за прошлый год он уговаривал их оставить меня еще ненадолго в больнице, но больше они не слушают. Они мои законные опекуны, и у них Другие Планы. Доктор С. отводит взгляд и пальцем трет крыло носа.
– Я так думаю, – говорю я.
Отец хмурится. Мать разражается слезами и рыдает всю дорогу до выхода из здания. Доктор Субраманьян от входа смотрит, как мы уезжаем; руки он держит в карманах. За всю жизнь я никогда так не сердилась на него, за все эти два года.
Наркотик называется дЗен, или зомби, или просто Z. Благодаря доктору С. я очень хорошо представляю себе, как он убил Терезу.
– Посмотри налево, – сказал он мне однажды днем. – Теперь направо. Видишь, как расплывается комната, когда твои глаза движутся? – Он ждет, пока я проделываю это снова. – Ничего не расплывается. Никто этого не видит.
Именно такие вещи заставляют мозгоправов горячиться и тревожиться. Никто не видит, как расплывается мир; мозг полностью компенсирует это явление. Он перескакивает через него – вид слева, вид справа, а между ними ничего такого, что действовало бы на чувство времени отдельного индивида, поэтому нет впечатления, что что-то пропущено.
Ученые выяснили, что мозг постоянно очень многое вычеркивает. Они увешивали пациентов проводами и предлагали поднять один палец, в любой момент, когда вздумается. Всякий раз мозг отправлял сигнал пальцу не более чем за сто двадцать миллисекунд до того, как пациент сознательно решал шевельнуть им. Доктор С. говорит, что можно буквально видеть, как мозг разогревается, прежде чем у пациента возникает сознательная мысль.
Это странно, и чем больше об этом думаешь, тем более странным это кажется. А я очень много об этом думаю.
Сознательный мозг – то самое «я», которое думает: «Эй, я хочу пить и сейчас протяну руку к этому стакану с водой», и вы двигаете рукой, осознав, что хотите пить. На самом деле это послемыслие. На самом деле мозг говорит: «Мы решили двинуть твоей рукой, так что будь добра, подумай об этом».
Обычно этот промежуток занимает сто двадцать миллисекунд, а дЗен растягивает его на минуты. На часы.
Встретившись с человеком, который находится под воздействием дЗена, вы почти ничего не заметите. Мозг личности по-прежнему принимает решения, и тело продолжает их выполнять. С такими людьми можно говорить, и они вам ответят. Можно рассказывать им анекдоты, отправлять за гамбургерами, делать с ними уроки, заниматься сексом.
Но у такой личности нет сознания. Нет никакого «я». С тем же успехом вы могли бы говорить с компьютером. А два человека под дЗеном – «ты» и «я» – просто куклы, говорящие с кукловодами.
Это комната маленькой девочки, куда напихана уйма подростковых вещей. На полках и подоконниках – плюшевые звери рядом с грудами дисков с христианским роком, щетки для волос и пузырьки с лаком для ногтей. К стенам приколоты фотографии знаменитостей рядом с доской для объявлений, с которой свисают медали младшей лиги по гимнастике и футбольные значки, прослеживающиеся еще со второго класса. Над столом табличка с надписью «Обещаю…», призывающая христианскую молодежь воздерживаться от добрачного секса. И повсюду снимки: Тереза в библейском лагере, Тереза на гимнастическом бревне, Тереза с подружками. Каждое утро она будет открывать глаза и видеть напоминания о том, кем была и кем должна стать.
Я поднимаю большую плюшевую панду, занимающую почетное место на кровати. Она кажется старше меня, и шерсть у нее на морде почти стерлась. Глаза-пуговицы пришиты белыми нитками – их пришивали заново, и, возможно, не один раз.
Отец Терезы ставит на кровать маленький жалкий чемодан, который я взяла в больнице: туалетные принадлежности, пара смен одежды и пять книг доктора С.
– Старый медведь Бу все время ждал тебя, – говорит он.
– Бу В. Мишка.
– Да, Бу В.! – Он доволен, что я это помню. Как будто это что-то доказывает. – Знаешь, мама каждую неделю прибиралась в твоей комнате. Она не сомневалась, что ты вернешься.
– Что ж, это очень мило, – говорю я.
– Ей тяжело пришлось. Она знала, что люди говорят, может, считают ее виноватой – нас обоих на самом деле. И ее тревожило, что говорят о тебе. Для нее было невыносимо, что они тебя считали дикой.
– Что за они?
Он мигает.
– Церковь.
А. Церковь. Для Терезы это слово было связано с такими чувствами и ассоциациями, что я уже несколько месяцев назад бросила попытки в них разобраться. Церковь – это красное кирпичное здание давенпортской церкви Христа, столбы пыльного света сквозь высокие застекленные окна в форме надгробий. Церковь – это бог и Святой Дух (но не Христос – он личный и особенный). Но в основном это прихожане, десятки людей, знавших ее еще до того, как она родилась. Они любили ее, присматривали за ней и оценивали каждый ее шаг. Все равно что иметь сотню не в меру заботливых родителей.
Я едва не рассмеялась.
– Церковь считает Терезу дикой?