Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 113)
Сквозь толпу пробивается мужчина, расставив руки, широко улыбаясь. Ему под тридцать или чуть больше, волосы коротко подстрижены и уложены гелем в прическу, подходящую тем, кто моложе лет на десять. На нем отглаженные брюки защитного цвета, голубая рубашка «оксфорд» с закатанными рукавами, полосатый галстук (узел ослаблен на горле).
Он душит меня в объятиях; его одеколон – словно вторая пара рук. Его легко отыскать в воспоминаниях Терезы. Это Джаред, пастырь молодежи. Самая духовно живая личность, какую знала Тереза, и объект ее безумного увлечения.
– Как хорошо, что ты вернулась, Тереза, – говорит он. Его щека прижимается к моей. – Мы скучали по тебе.
За несколько месяцев до ее передоза группа молодежи возвращалась с уик-энда на церковном автобусе. В конце поездки, уже около полуночи, Джаред сел с ней рядом, и она уснула, прислонившись к нему, вдыхая тот же одеколон.
– Еще бы, – говорю я. – Следи за руками, Джаред.
Он не перестает улыбаться, по-прежнему держа меня за плечи.
– Прошу прощения?
– Да ты же слышал.
Он убирает руки и вопросительно смотрит на моего отца. Он отлично умеет притворяться искренним.
– Не понимаю, Тереза, но, если…
Я бросаю на него взгляд, который заставляет его отступить на шаг. Позже во время той поездки Тереза проснулась, Джаред по-прежнему сидел рядом с ней; он обвис на сиденье, глаза его были закрыты, рот открыт. Он просунул руку ей между ног, прижимая большой палец к ее колену. Она была в шортах, и его плоть на ее плоти была горячей. Его предплечье – в считаных дюймах от ее теплой промежности.
Тереза поверила, что он спит.
Она поверила также, что только тряска автобуса приблизила его руку к ее телу. И застыла, покраснев от возбуждения и смущения.
– Постарайся понять, Джаред.
Я села в машину.
Доктор С. сказал, что я могу ответить на великий вопрос: почему существует сознание. Или, возвращаясь к моей любимой метафоре, если все решения принимает Парламент, зачем тогда нужна Королева?
Конечно, у него имеется своя теория. Он считает, что Королева существует только для рассказывания. Мозг нуждается в рассказе, который придает его решениям целесообразность, неразрывность и связность, чтобы он мог их запомнить и использовать в будущих решениях. Мозг не может следить за триллионами возможных
– Понимаешь, Королева – это номинальная фигура, – сказал доктор С. – Она представляет королевство, но она не само королевство, у нее нет даже власти над ним.
– Я не чувствую себя номинальной фигурой, – сказала я.
Доктор С. рассмеялся.
– Я тоже. Никто не чувствует.
Терапия доктора Мелдау включает иногда совместные сеансы с Элис и Митчем, чтение вслух старых дневников Терезы, просмотр домашнего видео. Сегодня на видео Тереза, еще не подросток, закутанная в простыни, вокруг нее дети в купальных халатах, и все они смотрят на куклу в яслях.
Доктор Мелдау спрашивает меня, о чем думала тогда Тереза. Нравилось ли ей играть Марию? Любила ли она выступать на сцене?
– Откуда мне знать?
– Тогда вообрази это. Как по-твоему, о чем думает здесь Тереза?
Она часто так говорит. «Представь себе, о чем она думает. Только сделай вид. Поставь себя на ее место». В своей книге она называет это «восстановлением». Она создает множество собственных терминов, потом определяет их как хочет и не подкрепляет никакими исследованиями. По сравнению с неврологическими текстами доктора С. маленькая книга доктора Мелдау кажется комиксом издательства «Арчи»[53] с короткими надписями.
– Знаете что? Тереза была хорошей христианкой, так что ей, наверно, это нравилось.
– Ты уверена?
На сцену выходят три волхва, три маленьких мальчика. Они вручают дары и произносят свои слова, и на лице Терезы появляется опасливое выражение. Начинается ее текст.
Тереза ужасно боялась сплоховать. Все наверняка будут смотреть на нее. Я так и вижу прихожан в темноте за огнями. Здесь Элис и Митч, и они ждут каждую строку. Грудь у меня сжимается, я сознаю, что сдерживаю дыхание.
Взгляд доктора Мелдау остается внимательно нейтральным.
– Знаете что? – Я понятия не имею, что скажу дальше. Тяну время. Ерзаю в большом кожаном кресле, подбираю под себя ногу. – Мне нравится в буддизме представление о том, что их подвела бесчисленная цепочка их прошлых «я». Я не имею ничего общего с решениями Терезы, с ее хорошей или плохой кармой.
Я часто думаю об этом в просторной девичьей спальне Терезы.
– Понимаете, Тереза была христианкой; она, должно быть, думала, что благодаря передозировке родится заново и все ее грехи простятся. Для нее это идеальное средство: самоубийство без трупа.
– В ту ночь она думала о самоубийстве?
– Не знаю. Я могла бы несколько недель копаться в воспоминаниях Терезы, но, откровенно говоря, мне неинтересно. Что бы она там ни думала, заново она не родилась. Я здесь и по-прежнему навьючена ее багажом. Я Терезин осел. Кармический осел.
Доктор Мелдау кивает.
– Доктор Субраманьян буддист, верно?
– Да, но это…
У меня в голове что-то щелкает. Я закатываю глаза. Мы с доктором С. говорили о переносе, и я знаю, что мое увлечение им нормально для курса лечения. И в прошлом – и сейчас тоже – я действительно много думала, как бы его трахнуть. Но это не значит, что я ошибаюсь.
– Дело не в нем, – говорю я. – Я сама об этом думала.
Она не спорит со мной.
– Разве буддист не сказал бы, что у вас с Терезой одна душа на двоих? Душа – это иллюзия. Нет ни погонщика, ни осла. Есть только ты.
– Ладно, проехали, – говорю я.
– Нет, давай пойдем дальше, Терри. Разве ты не чувствуешь ответственности перед своим прежним «я»? Перед родителями своего прежнего «я», перед друзьями? Может, ты в долгу перед кармой?
– А вы перед кем отвечаете, доктор? Кто ваша пациентка? Тереза или я?
Некоторое время она молчит, потом говорит:
– Я ответственна перед тобой.
Ты глотаешь, удивляясь, что у таблеток вкус корицы. Вначале наркотик действует с перерывами. Ты понимаешь, что сидишь на заднем сиденье машины, что в руке у тебя сотовый телефон, вокруг смеются твои подруги. Ты говоришь с матерью. Если сосредоточишься, можешь вспомнить, что нужно ответить на звонок и сказать матери, у какой подруги переночуешь. Еще не попрощавшись, ты выходишь из машины. Машина на стоянке, твой телефон куда-то делся – но ты помнишь, что пожелала маме спокойной ночи и ехала еще с полчаса, прежде чем вы нашли этот гараж. Джоэлли встряхивает рыжими кудрями и тащит тебя к лестнице.
Тогда ты поднимаешь голову и видишь, что стоишь на тротуаре у входа в клуб без возрастных ограничений; в руке у тебя десять долларов, и ты готова отдать купюру вышибале. Всякий раз, как распахивается дверь, гремит оглушительная музыка. Ты поворачиваешься к Джоэлли и…
Ты в чьей-то машине, на автостраде, соединяющей штаты. Водитель – парень, с которым ты познакомилась несколько часов назад. Его зовут Раш, но ты не спросила, имя это или фамилия. В клубе вы держались друг за друга и громко разговаривали, перекрикивая музыку, о родителях, о еде, о разнице между вкусом свежей сигареты во рту и запахом застоявшегося дыма. Но тут ты понимаешь, что у тебя во рту сигарета, ты сама взяла ее из пачки Раша, и тебе не нравятся сигареты. А теперь нравятся? Ты не знаешь. Бросить сигарету или курить дальше? Ты просеиваешь воспоминания, но не можешь найти никаких причин того, почему решила закурить и почему села в машину этого парня. Ты начинаешь рассказывать себе историю: парень наверняка достоин доверия, иначе бы ты не села в его машину. Ты взяла сигарету, потому что иначе он обиделся бы.
Сегодня ты чувствуешь себя другим человеком, тебе нравится то, что происходит. Ты снова затягиваешься. Вспоминаешь последние часы и удивляешься всему, что делала, и все это без постоянных самокопаний, тревоги, предчувствий и сожалений. Без внутреннего голоса, который безостановочно критикует тебя.
Теперь на парне только трусы, и он протягивает руку к шкафу за коробкой с мюсли, и его спина прекрасна. За маленьким окном кухни – мглистый свет. Он насыпает тебе в миску «Фрут лупс» и смеется, но негромко, потому что в соседней комнате спит его мать. Он смотрит тебе в лицо и хмурится. Спрашивает, в чем дело. Ты смотришь вниз: ты полностью одета. Ты начинаешь вспоминать и понимаешь, что провела в квартире этого парня несколько часов. Вы очутились в его спальне, и парень разделся, а ты поцеловала его в грудь и провела ладонями по его ногам. Ты разрешила ему засунуть руки тебе под блузку и взять тебя за грудь, но дальше этого не пошла. Почему у вас не было секса? Он тебя не заинтересовал? Нет, ты была мокрая. Ты возбудилась. Ты почувствовала себя виноватой? Или тебе стало стыдно?
О чем ты думала?
Когда вернешься домой, там разверзнется ад. Родители будут в ярости, хуже того – они станут молиться за тебя. Вся церковь будет молиться за тебя.
Теперь у тебя во рту вкус корицы, и ты снова сидишь в машине парня, у круглосуточного магазина. Середина дня. Твой телефон звонит. Ты выключаешь его и кладешь в сумочку. Глотаешь; во рту у тебя сухо. Этот парень – Раш – покупает еще одну бутылку воды. Что ты проглотила? Ах, да. Ты вспоминаешь, как положила в рот маленькие таблетки. Зачем ты приняла столько? Зачем ты вообще приняла эту последнюю? Ах, да.