Желько Максимович – Истории, На диком западе 1 (страница 1)

Желько Максимович

Истории, На диком западе 1

Глава 1: Письмо, от которого пахнет неприятностями

Пролог: Утро, которое не задалось

В жизни каждого уважающего себя стрелка на Диком Западе наступает момент, когда он просыпается и понимает: сегодня будет дерьмовый день. У Гойко Пистолет такое случалось с пугающей регулярностью — примерно раз в два дня, если не чаще. Но то, что началось этим утром, переплюнуло даже его, казалось бы, бездонные, запасы цинизма.

Солнце только-только начало пробиваться сквозь грязные, давно не мытые окна его комнаты в пансионе Усталая Кобыла, вырисовывая в воздухе танцующие пылинки. Гойко лежал на скрипучей кровати, уставившись в потолок, где чья-то заботливая рука нарисовала углём неприличную картинку, и размышлял о бренности бытия. Вчера он проиграл в покер двадцать долларов, и это ещё полбеды. Беда была в том, что он проиграл их Кривоглазой Джейн, которая согласилась принять ставку... натурой. Теперь он должен ей особый вечер, а Джейн, как известно, не брала денег, но брала всё остальное.

— Гойко! — раздался визгливый голос миссис Хадсон, хозяйки пансиона, снизу. — Тебе письмо! И, ради всего святого, избавься уже от этой дохлой змеи под кроватью! Воняет на весь квартал!

Гойко вздохнул и перевернулся на другой бок, пытаясь вспомнить, какая именно змея. Ах да, гремучая, которую он принёс из салуна вчера, чтобы похвастаться перед пьяным ковбоем. Ковбой, кстати, был впечатлён и даже предложил обменять змею на осла. Сделка не состоялась, потому что осёл оказался чужим.

— Иду, мать твою за ногу, — пробормотал Гойко, натягивая пыльные штаны и сапоги, один из которых был на левую ногу, а второй — просто дырявый.

Он спустился вниз, перешагивая через третью ступеньку (которая проваливалась, если на неё наступить), и забрал у миссис Хадсон конверт. Хозяйка брезгливо держала его двумя пальцами, словно это была дохлая мышь.

— От кого это? — спросила она с подозрением. — Только не говори, что ты задолжал ещё и почтальону.

— Если бы я задолжал почтальону, он бы пришёл лично и приставил дробовик к моей голове, а не посылал письма, — резонно заметил Гойко. — Это слишком дорогое удовольствие.

Он взглянул на конверт. Имя отправителя было написано аккуратным, изящным почерком, которого он не видел уже много лет. Сердце Гойко сделало кульбит и застряло где-то в районе кадыка.

Шеннон О'Брайен.

Гойко моргнул. Потом ещё раз. Он даже понюхал конверт, ожидая учуять запах жжёной резины, взрывчатки или, на худой конец, женских духов. Пахло только старой бумагой и пылью.

— Для меня? — переспросил он у пустоты. — Кто будет мне писать? И зачем мне писать? Должно быть, какая-то ошибка.

Его мозг, привыкший решать проблемы исключительно с помощью кулаков и револьвера, начал лихорадочно перебирать варианты.

Вариант первый: Она хочет вернуть старый долг. Исключено. Шеннон никогда ничего не должна была, а если и была, то он сам был должен ей по гроб жизни за тот случай в Скалистых горах, когда он чуть не подорвался на собственной динамитной шашке.

Вариант второй: Она вышла замуж за богатого скотовода и теперь хочет похвастаться. Маловероятно. Шеннон была не из тех, кто хвастается. Она была из тех, кто стреляет без предупреждения.

Вариант третий: Она в беде. И это был самый вероятный, а значит, самый опасный вариант.

Гойко разорвал конверт и вытащил сложенный в несколько раз лист бумаги. Почерк был нервным, с пятнами от слёз (или, что более вероятно, от пролитого виски). Он начал читать, и его лицо медленно вытягивалось, как лошадиная морда на жаре.

Письмо

Дорогой Пистолет Гойко...

Да, я знаю, как это глупо звучит. Пистолет — это не имя, это прозвище. Но ты же знаешь, как я люблю давать прозвища. Помнишь, я называла тебя Мой маленький кактус? И ты злился. А потом мы ограбили тот дилижанс, и ты сказал: Зови меня просто Пистолет, это звучит хотя бы угрожающе. С тех пор так и повелось.

Смотри, по-настоящему, для меня это было трудно. Я больше не знаю, сколько раз я писала это письмо, бросала его в корзину и переписывала. Корзина, кстати, теперь полна, и мой сосед, старый мистер Уилкинс, думает, что я сочиняю любовный роман. Если бы он только знал, что в этом романе фигурирует человек, который однажды поджёг бар, чтобы отвлечь бандитов, а потом случайно поджёг себя.

Это я. И я думаю, ты знаешь, кто я. Если нет, то ты тупее, чем я помню. А я помню тебя очень хорошо. Особенно твою привычку хранить запасную пулю в ухе. Это было... гигиенично.

Я знаю, ты скажешь, что в последний раз, когда мы виделись, это было не очень хорошо с моей стороны. Я наговорила гадостей, разбила твою любимую бутылку с Огненной водой и, кажется, пригрозила кастрировать тебя острой ложкой. В то время я была в ярости и не могла себя контролировать. Но, знаешь, твоя шляпа, которая, как оказалось, принадлежала моей сестре, всё ещё висит у меня в прихожей. Я думала сжечь её, но она оказалась очень удобной, чтобы складывать туда грязное бельё.

Я никогда не говорила тебе, но я не равнодушна к тебе. Да, я сделала много ошибок. Например, вышла замуж за того торговца лошадьми. Или, например, не вышла за тебя. Ты как тот засохший кусок хлеба, который лежит на столе, и вроде бы есть не тянет, но выбросить — жалко. Вот ты и есть тот самый кусок хлеба.

Да, я сделала много ошибок, и мне очень жаль. Наконец-то я поняла, что пришло время внести изменения в мою жизнь. Я перестала пить уксус по утрам, бросила курить опиум (почти) и даже завела козу. Её зовут Беатрис. Она злая.

Ко мне приходят истории, да часто... я завидовала всем этим женщинам, которые проходят через твою жизнь каждый день. Танцовщицы из салуна, вдовушки, фермерши, индейские скво, даже та сумасшедшая, которая выдавала себя за почтовую лошадь. Ты, кажется, даже с ней нашёл общий язык. Я завидую им, потому что они могут видеть твою дурацкую улыбку, а я — нет. И я злюсь, потому что твоя дурацкая улыбка — это единственное, что я помню.

Надеюсь... чтобы ты мог простить меня... и я очень хочу тебя видеть. Если бы ты мог уделить мне немного времени... Я знаю, это наглость. Но что я теряю? Всё равно у меня уже есть коза, и она меня не осуждает.

Если ты придёшь, я обещаю, что не буду кидаться в тебя посудой. По крайней мере, без предупреждения.

Твоя (наверное),

Шеннон.

P.S. Если ты не придёшь, я приду к тебе. И я приведу Беатрис. Она кусается. Подумай об этом.

Гойко прочитал письмо три раза. Первый раз — чтобы понять, второй — чтобы осознать, третий — чтобы убедиться, что он не спит и это не плод его разыгравшегося воображения после неудачной партии в покер и избыточного употребления самогона.

Он аккуратно сложил письмо и сунул его во внутренний карман жилетки, туда, где обычно лежала запасная обойма. Потом он посмотрел на своё отражение в мутном зеркале при входе. Из зеркала на него смотрел мужчина лет тридцати пяти с небольшим, щетинистым лицом, уставшими глазами и шляпой, которая видала лучшие дни. И, возможно, лучшие войны.

— Какой сюрприз, — сказал он своему отражению. — Старая подружка попросила меня об одолжении. Интересно, что на этот раз? Убить её мужа? Поджечь её дом? Или просто выгулять её проклятую козу?

Он усмехнулся. Жизнь на Диком Западе была непредсказуемой, но одно оставалось неизменным: если Шеннон О'Брайен звала, значит, быть беде. Или приключениям. А для Гойко Пистолет это было одно и то же.

Он направился к выходу, на ходу проверяя револьвер. Барабан был полон, курок взведён, а в душе царило то самое чувство обречённого спокойствия, которое посещает человека, собирающегося прыгнуть в клетку со львами, потому что ну а чё, скучно же.

— Миссис Хадсон! — крикнул он уже в дверях. — Я уезжаю по делам. Если я не вернусь через неделю, продайте мои вещи и купите себе новую шляпу. Ту, с перьями, которую вы хотели.

— А с долгами что?! — донёсся визг хозяйки из кухни.

— Впишите их в счёт за змею! — крикнул Гойко, захлопывая дверь.

Он вышел на пыльную улицу городка Санта-Файв, где утро уже вступило в свои права, а это значило, что кто-то где-то уже начал бухать, кто-то — воровать, а кто-то — пытаться продать индейцам ледяные скульптуры (что было, мягко говоря, проблематично в пустыне).

Гойко посмотрел на солнце, прищурился и направился к конюшне. Впереди была долгая дорога. Дорога, которая вела к той, что звалась Шеннон. Дорога, которая обещала либо приключения, либо пулю в лоб. А может, и то, и другое.

— Чёрт, — сказал он сам себе. — Я же не люблю коз.

Эпилог: Барометр неприятностей

Пока Гойко седлал свою лошадь, старую, хромую, но чертовски преданную кобылу по имени Марфа, он заметил, что в городе творится что-то странное. Обычно сонное утро вдруг наполнилось криками.

На главной площади собралась небольшая толпа. Какой-то мужик в цилиндре размахивал руками и что-то вещал. Гойко прислушался.

— Индейцы, говорю вам! Индейцы снялись с резервации! Они идут на нас! — кричал он. — Готовьтесь к войне!

Толпа загудела. Кто-то побежал за ружьями, кто-то — за самогоном (на всякий случай), а кто-то просто сел на землю и заплакал.

Гойко лишь покачал головой. Он слышал такие крики раз в полгода. Обычно всё заканчивалось тем, что индейцы приходили, выменивали несколько одеял на виски и уходили обратно. Но этот крикун в цилиндре был необычайно убедителен.