Желько Максимович – Истории, На диком западе 1 (страница 3)

— Никто не знал. Я не распространялась. Зачем? Чтобы люди жалели меня? Жалость — это удел слабаков, Гойко. А я не слабачка.

Гойко кивнул. Он знал это. Шеннон была крепче, чем любой мужчина в радиусе ста миль.

— Теперь ты вдова, — сказал он, не подумав.

Шеннон посмотрела на него с таким выражением, будто он только что предложил ей пописать на могилу президента.

— Гениальное наблюдение, Гойко. Ты всегда умел подмечать очевидное. Тебе бы в сыщики пойти.

— Я просто... ну... констатировал факт.

— Факт, — передразнила она. — Слушай, я позвала тебя не для того, чтобы обсуждать моё вдовство. И не для того, чтобы... продолжить там, как ты, наверное, подумал, читая письмо.

Гойко почувствовал, как его лицо заливается краской. Он действительно подумал об этом. Ну, ладно, он надеялся на это. Немного. Ладно, много.

— Я не думал... — начал он оправдываться.

— Думал, — перебила Шеннон. — Я тебя знаю, Гойко. Ты думаешь одним местом. И это место — не голова.

Он открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. Она была права.

— Ну, — сказал он, собираясь с духом. — И зачем же я тебе понадобился? Надеюсь, кого-то нужно убить? Или ограбить банк? Или, может, украсть стадо коров?

Шеннон улыбнулась. Но это была не добрая улыбка. Это была улыбка человека, который собирается попросить о чём-то крайне неловком.

— Нет, Гойко, — сказала она, ставя кружку на стол. — Всё гораздо хуже.

— Хуже? — переспросил Гойко, нахмурившись. — Что может быть хуже, чем ограбление банка?

— Мне нужно, чтобы ты присмотрел за моим сыном.

Гойко моргнул. Потом ещё раз. Потом ещё раз. Он посмотрел на бутылку виски, потом на Шеннон, потом снова на бутылку.

— Прости, — сказал он, потирая виски. — Я, кажется, ослышался. Мне послышалось, что ты сказала сын.

— Я сказала именно это, — подтвердила Шеннон, скрестив руки на груди.

— У тебя есть сын?

— А что, у женщин не бывает сыновей?

— Но... ты никогда не говорила...

— Мы не виделись семь лет, Гойко. Я могла родить за это время целую футбольную команду.

Гойко замолчал. Он попытался переварить эту информацию, но она застряла у него в горле, как сухой бисквит.

— И сколько ему? — спросил он осторожно.

— Шесть.

Гойко быстро посчитал. Семь лет прошло. Если сыну шесть... то получается...

— Он не твой, — быстро сказала Шеннон, словно читая его мысли. — Не надейся.

— Я и не надеялся! — слишком громко ответил Гойко. — То есть... я не... ну, просто уточнить хотел.

Шеннон закатила глаза.

— Его отец — тот самый мудак-лошадник. И я не прошу тебя забирать его навсегда. Всего на пару дней. У меня срочные дела, а оставить его не с кем.

— Дела? — переспросил Гойко, с подозрением прищурившись. — Какие дела?

— Женские, — отрезала Шеннон. — Тебя это не касается.

— А почему ты не можешь оставить его с соседями? С родственниками?

— Потому что я никому не доверяю, — честно ответила Шеннон. — А тебе... тебе я доверяю. Как бы глупо это ни звучало.

Гойко почувствовал, как в груди разливается тепло. Глупое, идиотское тепло.

— И что я должен делать? — спросил он, сдаваясь.

— Просто посиди с ним пару дней. Покорми его. Уложи спать. И, ради всего святого, не дай ему ничего острого в руки. У него мания — всё тыкать.

— Чем тыкать?

— Всем. Особенно ножницами.

Гойко посмотрел на Шеннон, на её серьёзное лицо, на её сжатые кулаки. Она нервничала. Она просила помощи. Женщина, которая никогда никого не просила ни о чём.

— Шеннон, — сказал он мягко. — Я же не нянька. Я стрелок. Я решаю проблемы. А не меняю подгузники.

— Ему шесть лет. Он не носит подгузники, — терпеливо объяснила Шеннон. — И ему не нужен стрелок. Ему нужен... ну, мужчина в доме.

— А почему я?

— Потому что ты единственный мужчина, который меня ни разу не предал.

Она сказала это так просто, без пафоса, без слёз. Просто констатировала факт. И это ударило Гойко сильнее, чем пуля.

Он вздохнул. Потом налил себе ещё виски. Потом выпил его залпом.

— Ладно, — сказал он. — Я сделаю это. Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Когда я вернусь, ты расскажешь мне, почему ты действительно меня позвала. Потому что присмотреть за сыном — это не та причина, ради которой женщина вроде тебя пишет письмо. Слишком уж всё просто.

Шеннон улыбнулась. Но это была странная улыбка. Улыбка человека, который знает больше, чем говорит.

— Хорошо, — сказала она. — Когда вернусь, я расскажу. Если вернусь.

Гойко поперхнулся.

— В смысле — если?

Но Шеннон уже встала и направилась к лестнице.

— Пойду разбужу его, — сказала она. — Познакомлю вас. Только предупреждаю: он стесняется незнакомцев. И он кусается. И он любит задавать неудобные вопросы. И он...

— Шеннон, — перебил Гойко. — Ты описываешь ребёнка или дикое животное?

— А есть разница? — усмехнулась она, исчезая в дверях.

Гойко остался один. На кухне. С полупустой бутылкой виски, подгоревшим пирогом и чувством, что его только что завербовали в армию, которой нет.

— Гойко, ты идиот, — сказал он сам себе. — Ты продался за спасибо.

Попугай в клетке икнул и прохрипел:

— Идиот!

— Заткнись, Педро, — бросил Гойко.

Попугай заткнулся.

Часть 3: Встреча с отродьем