Желько Максимович – Ателье Пробуждение (страница 4)

Руки снова работали сами – знали, где губка, знали температуру воды, нужную для этой конкретной посуды. И пока руки делали своё дело, Елена думала о том, что помнит. Точнее, о том, что помнит она – та часть её, что пришла сюда из другого времени, из другого выбора.

Настя боялась грозы. Настя ела гречку с маслом. Настя спала с медвежонком по имени Фёдор – смешное имя для медвежонка, она сама его придумала в три года и настояла. Настя первой научилась читать в своей группе в детском саду и потом весь год читала всем остальным вслух – потому что это было несправедливо, что некоторые не умеют, а некоторые умеют, и надо было исправить. Настя плакала над умершей мухой, найденной на подоконнике, и Елена провела двадцать минут, объясняя, что мухи тоже проживают целую жизнь и умирают в мире.

Настя.

Эта Настя сейчас сидела в трёх метрах и дорисовывала перья тираннозавру. Её звали так же. Она была такого же роста. У неё было похожее лицо – не одинаковое, но похожее, как бывают похожи два варианта одного слова в разных языках: узнаваемо, но требует перевода. Меня зовут мама, – подумала Елена. И это единственное, что одинаково в обоих мирах.

-–

– Мам.

– Да.

– Ты сегодня грустная.

Не вопрос – утверждение. Дети умеют это, они читают взрослых лучше, чем взрослые читают друг друга, потому что для них это вопрос выживания – знать, в каком настроении находится человек, от которого зависит всё. Елена вытерла руки полотенцем. Повернулась.

Девочка смотрела на неё с блокнотом на коленях. Динозавр на рисунке был теперь в перьях – ярких, почти праздничных, совсем не страшных.

– Немного, – сказала Елена.

– Почему?

Вот тут нужно было быть осторожной. Вот тут – та самая грань, где правда становилась невозможной, а ложь – слишком лёгкой.

– Иногда взрослые грустят без особой причины, – сказала Елена. – Просто вспоминают что-то.

– Что-то хорошее?

– Да. Что-то очень хорошее. Что закончилось.

Девочка помолчала. Потом кивнула с серьёзностью, не соответствующей её возрасту.

– Папа тоже так иногда. Он говорит, что грустит о бабушке. Она умерла, когда я ещё не родилась.

– Знаю.

– А ты о ком грустишь?

Елена посмотрела на дочь. На эту дочь. На единственную, которая была здесь, которая существовала, которая рисовала динозавров с перьями и не боялась грозы и пила апельсиновый сок по утрам как обычную воду.

– О тебе, – сказала Елена.

Девочка удивилась.

– Обо мне? Но я же здесь.

– Знаю. Именно поэтому.

Это был неправильный ответ, слишком взрослый и слишком странный, и Елена ожидала нового вопроса – но девочка посмотрела на неё ещё секунду и, видимо, решила, что некоторые вещи нужно просто принять, не разбирая на части. Она вернулась к динозавру. Добавила ему улыбку – большую, почти клоунскую, совершенно не соответствующую масштабу хищника.

– Готово. – Она подняла блокнот. – Тебе нравится?

Тираннозавр смотрел со страницы с непропорционально маленькими лапками, в ярких перьях, с огромной счастливой улыбкой. Он выглядел так, будто только что узнал что-то очень важное и хотел поделиться этим со всем миром.

– Нравится, – сказала Елена.

И на этот раз это была правда.

-–

Потом девочка пошла одеваться – сегодня была суббота, никакой школы, Андрей ушёл рано, какой-то плановый обход, – а Елена осталась стоять у кухонного окна. Двор просыпался: кто-то выгуливал собаку, старик на соседней скамейке разворачивал газету, голуби толпились у урны. Обычное московское субботнее утро, ничем не отличимое от тысяч других.

Только я в нём другая.

Или нет?

Может быть, именно это и было самым страшным: как быстро тело начало соглашаться. Как быстро руки нашли творог, вспомнили о сахаре, перевернули сырник в нужный момент. Как быстро слово солнышко слетело с губ – то самое слово, которым она называла другого ребёнка. Как быстро она ответила на вопрос про тираннозавра и не запнулась, не ошиблась, не выдала себя.

Тело предавало её с той же лёгкостью, с которой она когда-то предала свою дочь. Нет. Стоп. Не так.

Она не предавала. Она делала выбор. Она выбирала жизнь без боли – разве это предательство? Разве мать, которая хочет быть здоровой, подвижной, способной бегать за ребёнком по парку, подвергается суду? Разве право на выбор перестаёт действовать, когда в уравнение добавляется ребёнок?

Но ты выбрала другого ребёнка.

Нет. Она выбрала другую жизнь. Ребёнок был частью этой жизни – её следствием, её даром, её неожиданным содержимым. Она не выбирала между Настями. Она выбирала между версиями себя.

Голуби взлетели у урны – кто-то прошёл слишком близко.

Елена смотрела, как они кружат над двором, белые и серые, беспорядочные, не понимающие, куда летят, просто летящие. Она думала о том, что в той, прежней жизни, когда Настя была маленькой и настоящей и боялась грозы, они однажды вышли на балкон смотреть на голубей. Настя тогда сказала: мам, они не знают, что делать, они просто крылья расправили и всё. Елена засмеялась – было в этом наблюдении что-то безошибочно точное, как бывают точны только дети.

Они просто крылья расправили.

Может быть, это и есть единственный способ. Просто расправить, что есть. И лететь, не зная куда, – но лететь.

-–

– Мам! – Голос прилетел из комнаты. – Мы пойдём в парк?

Елена отвернулась от окна.

– Пойдём.

– Я надену куртку с динозаврами?

– Конечно.

– А ты возьмёшь зонтик? На небе облака.

Елена посмотрела вверх – небо действительно затягивалось с запада, серое, тяжёлое, обещающее что-то. Старая Настя, увидев такое небо, уже сидела бы в углу дивана с одеялом и медвежонком.

Эта Настя хотела в парк.

– Возьму, – сказала Елена. – Иди одевайся быстрее.

Топот маленьких ног по паркету. Хлопок дверцы шкафа. Где-то в глубине квартиры – радостный возглас: нашла куртку.

Елена достала зонтик из подставки у двери. Подержала в руках. Синий, большой, с деревянной ручкой – у той Елены был маленький складной, помещавшийся в сумку. Всё не так. Всё не так, и всё при этом на месте.

Она открыла зонтик прямо в коридоре – примета, конечно, плохая, но примета из той жизни, из прежней системы суеверий. Здесь, может быть, это вовсе не считалось. Купол раскрылся над её головой в тесном пространстве прихожей, слегка задев стену.

Вот так, – подумала Елена. Просто крылья расправила.

Когда девочка выбежала из комнаты в куртке с нарисованными тираннозаврами по всему рукаву, в правой руке у неё снова был плюшевый динозавр. Она увидела раскрытый зонтик и засмеялась – коротко, немного удивлённо.

– Ты открыла его дома?

– Случайно.

– Это же плохая примета.

– Так говорят.

– Бабушка всегда так говорит. – Девочка подумала секунду. – Но я не верю в приметы. Это же просто зонтик.

Просто зонтик.

Да. Просто зонтик. Просто кухня. Просто сырники. Просто маленький шрам на запястье от позапрошлогодней дачи. Просто динозавр с перьями. Просто девочка, которая смотрит на грозу и не боится.