Желько Максимович – Ателье Пробуждение (страница 3)

– Мам, – сказала она, – на завтрак опять сырники? Елена убрала телефон.

– Нет, – сказала она. – Сегодня каша.

Настя сморщила нос с таким выражением, что Елена почти засмеялась. Почти.

Она прошла на кухню, поставила воду. Слышала, как Настя устраивается на табуретке и открывает книгу. Слышала, как за окном начинается дождь – сначала редкий, потом гуще.

Не гроза. Просто дождь.

Елена стояла у плиты и считала. Не потому что нужно было заснуть. Просто потому что иногда считаешь, когда не знаешь, что ещё делать. Один. Два. Три.

Послезавтра она узнает, что возможно.

Сейчас нужно было сварить кашу.

Глава 2. Первое утро

Девочка появилась в дверях кухни – волосы всклокочены после сна, в руках плюшевый динозавр. Не медведь. Старая Настя никогда не интересовалась динозаврами.

– Мам, я хочу сырники.

Голос – почти такой же. Чуть выше, может быть. Или Елена просто забыла, как звучала её дочь в семь лет. Та Настя. Настоящая. Мёртвая – нет, не мёртвая. Никогда не существовавшая. Стёртая из реальности одним решением Елены.

– Конечно, солнышко.

Слово вырвалось само – она всегда так называла дочь. Но эта девочка не была солнышком. Она была чужим светилом в чужой галактике, и Елена смотрела на неё через световые годы пустоты.

Сырники. Нужно сделать сырники. Елена открыла холодильник, и её руки двигались по инерции памяти, которой у неё не было. Эта версия Елены знала, где лежит творог. Эта версия помнила, сколько сахара любит её дочь. А настоящая Елена – та, что сидела внутри, – наблюдала за собственным телом как зритель в кинотеатре.

Девочка взобралась на стул и начала рисовать в блокноте. Динозавра. Тираннозавра с непропорционально маленькими лапками и огромной улыбкой.

Кухня пахла корицей и чужой жизнью.

Не плохой жизнью – это важно было уточнить, потому что некоторая часть Елены, та часть, что держала в руках пачку творога и смотрела на дату срока годности с ненужной сосредоточенностью, хотела бы найти в этом доме что-то неправильное, что-то, за что можно было бы уцепиться и сказать: вот, видишь, ты ошиблась, вернись. Но кухня была светлой. Окно выходило на запад, и утреннее солнце ещё только готовилось перешагнуть через край крыши соседнего дома – золотые нити лежали на подоконнике, на горшке с базиликом, на детских пальцах, сжимавших карандаш. Паркет под ногами был тёплым. Это казалось почти оскорбительным.

Елена высыпала творог в миску. Руки – эти чужие, умелые, знающие руки – нашли яйцо раньше, чем она успела подумать об этом. Одно яйцо. Две ложки сахара. Щепотка соли. Память работала как приложение на телефоне: Елена не понимала алгоритма, но результат выдавался правильный. Тело помнило завтраки, которых она не завтракала. Руки любили ребёнка, которого она не растила.

– Мам, у тираннозавра были перья?

Вопрос упал в тишину кухни, как камень в воду, – простой, конкретный, требующий ответа. Елена не знала, были ли у тираннозавра перья. Старая Настя никогда не задавала таких вопросов. Старая Настя спрашивала, почему небо синее, и почему медведи спят зимой, и почему папа иногда не приходит домой вовремя – вопросы, которые болели, вопросы, которые стоило бы задавать детям, выросшим в мире с трещинами.

– Учёные думают, что были, – ответила Елена. – По крайней мере, у некоторых.

– Тогда он был красивый? – Девочка подняла голову от блокнота. Взгляд – тёмный, сосредоточенный, ничуточки не похожий на тот, который Елена помнила. – Я хочу нарисовать его с перьями. Как птицу. Только страшную.

– Рисуй.

– Ты видишь?

– Вижу.

Ложь была тихой и почти незаметной, как трещина в фундаменте. Елена видела карандашные линии на бумаге. Она не видела девочку. Она смотрела сквозь неё – туда, в пространство за её плечами, где должна была стоять другая фигура с медвежонком в руках и виноватой улыбкой за то, что проспала.

Творог соединился с яйцом. Ложка двигалась по кругу.

Первый сырник лёг на сковородку в восемь часов двенадцать минут. Елена знала это, потому что посмотрела на часы – механически, как смотришь на что угодно, лишь бы не смотреть на то, что действительно видишь. Часы висели над дверью, большие, белые, с тонкими чёрными стрелками. В той квартире – в настоящей, прежней, той, что больше не была реальной, – часы стояли на холодильнике. Маленькие. С котом, который качал хвостом. Настя их обожала.

Которая Настя? Этот вопрос прошёл сквозь неё, как холодный сквозняк под дверью.

– Мам, он готов?

– Ещё минута.

Девочка положила карандаш. Динозавр в блокноте смотрел со страницы выпуклым круглым глазом – Елена успела увидеть краем взгляда, – и в этом взгляде было что-то настороженное, что-то, что умели рисовать только дети и иногда очень честные художники. Животная сосредоточенность существа, которое понимает: мир опасен, но всё равно интересен.

Старая Настя рисовала принцесс с огромными платьями.Эта рисует динозавров с перьями.

Разница казалась незначительной и одновременно огромной – как разница между двумя звёздами в созвездии, которые кажутся соседями с Земли, но находятся в сотнях световых лет друг от друга. Одно название. Одна точка на карте. Бесконечное расстояние между ними.

Сырник перевернулся. Запах поднялся к потолку – сладкий, горячий, домашний. Желудок Елены отозвался голодом, и это тоже казалось почти предательством: как тело может хотеть есть, когда всё внутри оцепенело?

Но тело хотело.

Тело продолжало жить, как будто ничего не изменилось.

Тарелка опустилась перед девочкой со стуком. Немного громче, чем нужно, – Елена не рассчитала, потому что думала о другом. Девочка не обратила внимания, уже тянулась за сметаной, уже открывала крышку – и тут Елена увидела.

Левая рука.

На внутренней стороне запястья – тонкий белёсый шрам, почти незаметный, но Елена смотрела слишком внимательно, слишком жадно искала любые детали, любые координаты в незнакомом пространстве этой жизни. Шрам был старым, давно зажившим, сантиметра два, не больше.

У старой Насти такого шрама не было.

– Откуда это? – спросила Елена, и её голос прозвучал странно. Слишком тихо.

Девочка опустила взгляд на запястье.

– А, это. Я упала на даче. Позапрошлым летом. Там была сломанная доска на заборе.

Она произнесла это так спокойно, так буднично – просто информация, просто деталь биографии, не заслуживающая особого внимания. Она даже не посмотрела на мать с вопросом, почему та спрашивает. Очевидно, эта версия Елены знала про дачу, про забор, про позапрошлое лето.

Очевидно, эта версия Елены была там. Я была там, – подумала Елена. – Какая-то я была там. Держала её за руку, пока она плакала. Обрабатывала рану. Клеила пластырь с динозаврами, наверное. Потому что здесь всё с динозаврами.

Она не помнила этого.

Эта память принадлежала кому-то другому, кто носил её лицо.

– Болело? – спросила Елена.

– Очень. – Девочка зачерпнула сметаны. – Я плакала. Но ты сказала, что настоящие исследователи всегда получают царапины. Потому что они лезут туда, куда не надо.

Елена застыла у плиты.

Я так сказала.

Не она. Та, другая. Та версия, что провела позапрошлое лето на даче с этим ребёнком и не сломала позвоночник на Садовом кольце и не лежала год в реабилитации и не встретила Громова в коридоре и не родила совсем другую девочку. Та версия, что придумала про исследователей – хорошая фраза, добрая фраза, именно то, что нужно сказать ребёнку, который упал и плачет.

Настоящая Елена никогда бы так не сказала. Настоящая Елена сидела бы рядом и гладила по голове молча, потому что слова давались ей тяжело именно тогда, когда были нужны больше всего.

– Это правда, – сказала Елена наконец.

– Что?

– Что исследователи получают царапины.

Девочка посмотрела на неё с той особенной детской серьёзностью, когда семилетний человек пытается понять, не дразнятся ли с ним.

– Ты уже говорила это.

– Знаю. Просто напоминаю.

Это не было правдой. Но это было меньшей ложью, чем всё остальное в этом утре.

-–

Сырники кончились. Девочка выпила стакан апельсинового сока – в той Елениной жизни апельсиновый сок стоил слишком дорого, чтобы покупать его часто, и Настя пила его только по праздникам, маленькими глотками, торжественно. Эта Настя пила сок как воду, не задумываясь, не ценя, просто насыщаясь. Это тоже было по-своему хорошо – ребёнок не должен знать цену апельсиновому соку. Это означало, что у неё достаточно.

Елена вымыла тарелки.