Желько Максимович – Ателье Пробуждение (страница 2)

– Я знаю.

– Что происходит?

– Ничего. – Елена посмотрела в окно на чужой сад под чужим небом. – Всё в порядке. Именно в этом проблема.

-

Она оставила Настю с соседкой – та, судя по всему, была знакома с ребёнком, улыбалась ей правильно, с нужной теплотой – и вышла на улицу.,

Остоженка в октябре. Жёлтые листья на мокром асфальте. Запах дождя и кофейни за углом. Красивый район, дорогой, тихий. Елена шла без цели, просто шла, и пробовала вспомнить – по-настоящему вспомнить, не просто знать – первый день в реабилитационном центре. Как болел позвоночник. Как она училась снова ходить – сначала с опорой, потом без. Как Громов приходил каждый вечер и никогда не говорил, что это тяжело, хотя ей было видно по его глазам, что тяжело.

Эти воспоминания были. Они не исчезли.

Кравцова объясняла это в самом начале, перед подписанием: Мы не стираем вашу прежнюю биографическую линию. Мы смещаем вас в параллельную траекторию. Старые воспоминания останутся, но они будут ощущаться как воспоминания о чём-то, что происходило не с вами. Как очень реалистичный сон. Со временем они тускнею.

Со временем они тускнею. Она так и сказала – тускнею, не исчезнут. Как будто это мягче.,

Елена остановилась у витрины цветочного магазина. Смотрела на хризантемы – белые, жёлтые, бордовые. Громов однажды принёс ей хризантемы в больницу. Большой неловкий букет, явно купленный у первого попавшегося ларька. Я не знаю, какие цветы приносят в больницу, – сказал он. – Гугл говорил про тюльпаны, но тюльпанов не было. Она смеялась тогда – первый раз после аварии, по-настоящему смеялась, до слёз.,

Этот смех был её. Эта боль была её. Эта история была её.,

И теперь её не было.

Она нашла скамейку в небольшом сквере – промокшую, неудобную – и сидела, пока холод не начал забираться под пальто. Люди проходили мимо с собаками, с колясками, с телефонами у уха. Никто не смотрел на неё. Никто не знал, что сидящая на скамейке женщина в хорошем пальто убила свою дочь и получила взамен другую. Что где-то – в архиве ИИ по имени Ариша, на квантово-запутанных серверах над Землёй – существует версия этой жизни, где авария случилась, где Громов смеялся над плохими хризантемами, где Настя боялась грозы и раскладывала камни на подоконнике.

Эта версия существовала. Кравцова говорила: исходная линия не уничтожается. Она просто больше не наблюдаема. Продолжает разворачиваться где-то рядом, параллельно, как соседний вагон, который мчится рядом с твоим, и если смотреть в окно под нужным углом – иногда видно людей в нём, их лица, их жесты, – но попасть туда уже нельзя.

В той линии Настя сейчас, возможно, смотрела мультфильм. Или спрашивала у Громова, почему гром такой громкий.

Елена закрыла глаза.

Она думала, что будет хуже. Думала, что ей будет невыносимо плохо, что она будет плакать, что тело само вырвется из этой реальности, как вырывается рука от ожога. Но было только это тихое, ровное знание – спокойное и беспощадное одновременно. Как диагноз.

Именно так оно и работает, – сказала Кравцова на второй консультации, когда Елена спросила про последствия. – Вы не будете страдать так, как страдают после потери. Вы будете знать. Это разные вещи. Страдание – острое. Знание – хроническое. Некоторые пациенты говорят, что хроническое хуже.

Елена тогда не поверила. Сейчас поверила.

–

Настя ела сырники медленно, с вареньем, и рассказывала про книгу про китов. Это был хороший обеденный разговор – неспешный, про китов, про то, почему синий кит самый большой, а не синий слон. Елена отвечала, спрашивала, слушала. Часть её делала это автоматически, как делают всё хорошо знакомое, пока думают о другом.

Другая часть смотрела на этого ребёнка и пыталась найти в нём ту Настю – зацепиться хоть за что-то, хоть за форму пальцев или манеру держать ложку. Иногда находила. Иногда это помогало.

– Мам, – сказала Настя, – ты завтра на работу?

– Да.

– А можно я с тобой?

– В университет?

Настя кивнула с тем выражением, с каким дети просят заведомо невозможного – без большой надежды, но с твёрдым намерением попробовать.

– Нельзя, – сказала Елена. – Там скучно.

– Мне не будет скучно. Я буду сидеть тихо.

– Ты не умеешь сидеть тихо.

Настя подумала и согласилась с этим аргументом.,

Когда она ушла спать – с книгой про китов, потребовав, чтобы Елена прочитала три страницы вслух – Елена стояла в дверях детской и смотрела на спящего ребёнка. Маленькое тело под одеялом. Ровное дыхание. Длинные ресницы.

Эта девочка не знала, что её создала ошибка – не ошибка природы или судьбы, а ошибка выбора. Что её существование стало возможным потому, что какая-то женщина в белом кабинете на орбитальной станции решила, что её собственное счастье стоит того, чтобы перекроить реальность. Что где-то существует другая девочка, которая боится грозы и любит камни, и та девочка тоже ничего не знает.

Может быть, незнание – это и есть защита.

Может быть, незнание – это просто незнание.

-

Андрей вернулся в половине двенадцатого. Тихо разделся в коридоре, зашёл на кухню, налил воды. Увидел Елену, сидящую за столом с нетронутым чаем.

– Не спишь.

– Нет.

Он сел напротив. Посмотрел на неё – не тревожно, скорее внимательно. Нейрохирург. Человек, привыкший читать состояние по лицу.

– Что-то случилось?

– Нет, – сказала Елена. – Всё в порядке.

Он помолчал. Потом сказал – неожиданно тихо, без обычной своей уверенности:

– Ты сегодня весь день такая. Я заметил утром. – Пауза. – Ты можешь говорить, если что-то не так.

Елена посмотрела на него. На этого человека, которого она знала двенадцать лет, не зная его. Который был хорошим мужем, хорошим отцом, хорошим человеком – и при этом был совершенно чужим. Не потому что плохим. Просто потому что не тем.

– Я знаю, – сказала она. – Спасибо.

Это был не ответ. Он понял это, но не стал настаивать. Это тоже, возможно, было частью хорошей жизни – пространство, которое дают друг другу. Или усталость. Или оба сразу.

Она легла спать в час ночи. Долго смотрела в потолок – тот же молочный оттенок, та же трещина в углу. Хоть что-то неизменное.

Потом закрыла глаза и начала считать. Не секунды между молнией и громом – не было грозы. Просто считала, как считают, когда не могут заснуть. Один. Два. Три.

Где-то в параллельной траектории, в жизни, которой у неё больше не было, Настя тоже, возможно, не спала и считала. Один. Два. Три. До тех пор пока гроза не уйдёт.

Они считали вместе, не зная этого. В двух реальностях, разделённых одним выбором.

Елена заснула на числе шестьдесят один.

-

Утром она позвонила Кравцовой снова.

– Мне нужна повторная консультация, – сказала она, пока из детской доносился звук просыпающегося ребёнка – шорох, зевок, шаги. – Я хочу обсудить варианты.

– Какие варианты? – спросила Кравцова ровно.

Елена смотрела на дверь детской. Оттуда уже слышалось что-то неразборчивое – Настя разговаривала сама с собой или с игрушкой. Этот ребёнок разговаривал с игрушками. И та Настя тоже.

Хоть что-то общее.

– Я не знаю ещё, – сказала Елена. – Но я хочу знать, что возможно. Все варианты. Даже те, которые вы не рекомендуете.

Пауза на другом конце. Долгая.

– Я вас запишу на послезавтра, – сказала наконец Кравцова. И добавила – неожиданно, тихо, почти не в рамках протокола: – Елена Михайловна. Подождите немного, прежде чем принимать решение. Дайте себе время.

– Сколько времени вы дали себе? – спросила Елена. – Между итерациями?

Тишина длилась три секунды. Потом Кравцова сказала:

– Меньше, чем нужно. – Пауза. – Послезавтра в четырнадцать.

Дверь детской открылась. Настя вышла в коридор в пижаме с мелкими звёздами, с книгой про китов под мышкой.,