Желько Максимович – Ателье Пробуждение (страница 6)

Елена закрыла альбом и положила его обратно в ящик.

-–

В четыре часа они пили чай.

Настя размешивала сахар – три ложки, Елена теперь знала это, эта версия Елены знала это, как знают имя собственного ребёнка, не задумываясь, – и одновременно рисовала в блокноте. Не смотрела на бумагу. Просто водила карандашом, пока другая рука размешивала сахар, и казалось невозможным, что из этого рассеянного движения может получиться что-то связное.

Елена посмотрела на рисунок.

Тираннозавр. Конечно, тираннозавр – с непропорционально маленькими лапками и огромной, почти добродушной улыбкой. Этот тираннозавр улыбался так, как улыбаются существа, которые точно знают своё место в мире и совершенно им довольны.

– Ты его всегда рисуешь, – сказала Елена.

– Угу.

– Почему динозавра?

Настя подняла взгляд. Посмотрела на мать с тем выражением, с каким дети смотрят на взрослых, которые задают очевидные вопросы.

– Потому что он настоящий. Он жил. Просто потом всё изменилось, и его не стало. Но он же был, правда? Это не отменяется.

Елена поставила чашку.

– Да. Это не отменяется.

– Вот. – Настя снова опустила взгляд к рисунку. – Поэтому я его рисую. Чтобы помнить, что он был.

Тишина между ними была долгой и неровной. Елена смотрела на руку дочери – маленькую, с чуть обгрызенными ногтями (старая Настя никогда не грызла ногти, эта грызла, тихо, незаметно, как будто таким образом избавлялась от лишнего беспокойства) – и думала о том, что эта девочка только что сформулировала что-то, чего сама Елена не смогла сформулировать за три дня. Что-то острое и верное.

Это не отменяется.

Настя была. Там, в той реальности, которую Елена оставила. Настя с медвежонком, Настя, которая боялась гроз, Настя, которая смеялась запрокинув голову. Она была настоящей. Она была живой. И это не отменяется тем, что теперь её нет – так же, как не отменяется существование тираннозавра тем фактом, что тираннозавры вымерли.

Что-то в горле у Елены сжалось.

– Настя, – сказала она. – Ты очень умная девочка.

Настя пожала плечами. Но уголки губ дрогнули – чуть-чуть, едва заметно.

– Ты говоришь это, когда хочешь что-нибудь сказать, но не знаешь как.

Елена посмотрела на дочь. На эту дочь. На Настю с тираннозавром и тремя ложками сахара.

– Да, – согласилась она. – Именно.

В начале шестого позвонила Марина.

Елена застыла над телефоном, не зная, что ожидать. Марина – это имя возникло в памяти само, как возникают чужие воспоминания в чужом теле: уверенно и без объяснений. Подруга. Они знакомы с университета. Встречаются раз в месяц, пьют кофе, говорят о детях, о работе, о том, как время идёт слишком быстро.

– Ты сегодня странная, – сказала Марина после первых же фраз. – Что случилось?

– Всё хорошо.

– Лен.

Долгая пауза. За спиной Елены Настя гремела чем-то на кухне – строила из кастрюль и деревянных ложек какую-то конструкцию, сложный архитектурный проект, смысл которого оставался для Елены непостижимым.

– Просто задумалась, – сказала Елена. – О том, как могло бы быть иначе.

– В каком смысле?

– В любом. Ты когда-нибудь думала – если бы ты в какой-то момент поступила по-другому… выбрала другое… всё было бы другим? Другой муж, другие дети, другая жизнь?

Марина помолчала.

– Думала. Все думают.

– И что?

– И ничего. Та жизнь была бы другой. Но эта жизнь – моя. Понимаешь? Та – не моя, потому что её не было. А эта – есть.

Это была простая логика. Такая же простая, как логика семилетней девочки: Ты же мама. Мир, в котором живут люди, был устроен прямолинейно и не принимал квантовых сложностей. И, может быть, именно это прямолинейное устройство было милосердием – та защита, которую Елена потеряла, сев в кресло каузального редактора.

– Да, – сказала она. – Понимаю.

После звонка она долго сидела у окна. Гроза давно прошла. Небо стало тем особым вечерним цветом, который бывает только после дождя – синеватым, чистым, с последними каплями, сверкающими на стёклах. Настя из кухни что-то кричала про ужин, и голос её был живым, конкретным, здесь-и-сейчас.

Марина права.

Та жизнь была бы другой. Эта – есть.

Но разве одного этого достаточно? Разве есть отменяет была? Разве существование новой Насти отменяет право старой Насти быть оплаканной?

Не отменяет.

Это не отменяется.

К вечеру силы кончились.

Не резко – постепенно, как кончается свет в конце короткого зимнего дня: сначала становится чуть темнее, потом ещё чуть, и вот ты уже стоишь в сумерках и не можешь вспомнить, когда именно перестал видеть чётко. Елена укладывала Настю спать – читала про динозавров, которых не знала наизусть, запинаясь на именах и названиях эпох, путая юрский период с меловым – и девочка поправляла её терпеливо, без насмешки, как поправляет маленький специалист большого, но любимого невежду.

– Мам, это не тираннозавр, это аллозавр. Тираннозавр жил в конце мелового периода. Видишь разницу?

– Вижу.

– Ты точно видишь?

– Точно вижу. Прости.

Настя смотрела на неё серьёзно – эти тёмные глаза, этот спокойный, измеряющий взгляд.

– Ты устала сегодня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.