Желько Максимович – Астро, Пустой Дом (страница 5)

В пятом классе одноклассник Генка Фролов принёс в школу японский автобус — игрушечный, пластмассовый, с открывающимися дверями и маленькими пассажирами внутри. Вещь была очевидно дефицитной, явно привезённой из-за границы, и половина класса ходила смотреть на неё на переменах. Алексей тоже посмотрел. Автобус был красивый. Но красота эта была красотой предмета — Алексей не чувствовал желания владеть, только любопытство как устроено, как сделано, откуда такие.

Хочешь? — спросил Генка с той интонацией, с которой дети иногда предлагают взаймы вещь, которая им самим очень нужна, — проверяя.

Нет, спасибо, — сказал Алексей.

Генка удивился. Потом пожал плечами.

Это нет, спасибо — не демонстративное, не из принципа, а просто настоящее — Алексей потом встречал в себе много раз. В студенчестве, когда можно было идти торговать чем-нибудь и заработать, — не шёл. В редакции, когда предлагали выгодный заказ на рекламный текст, — отказывался. Не из-за гордости. Из-за отсутствия импульса. Деньги сами по себе не были импульсом.

Лет в одиннадцать мать дала ему почитать Чехова. Студент — маленький рассказ, страницы три. Он прочитал, не очень понял, в чём суть. Мать спросила -Что понял?

Что всё связано, — сказал он после паузы.

Мать посмотрела на него.

Да, — сказала она. — Всё связано.

Это было одно из немногих прямых подтверждений в его детстве — не похвала, но что-то более точное признание, что он сказал правильное слово.

Отец в это время читал ему по воскресеньям уже не Пушкина — Пушкин был для совсем маленьких, теперь был Гоголь. Вечера на хуторе, потом Нос, потом — неожиданно — Мёртвые души, хотя это, наверное, было рановато. Алексей слушал и смотрел, как отец читает, он делал это с удовольствием, иногда сам смеялся в смешных местах, иногда читал медленнее там, где текст давил. Это тоже было уроком что читать можно медленно, что торопиться не нужно.

Меркурий в Деве — это, по астрологической логике, внимание к деталям, точность, аналитика, способность разбирать целое на части. Меркурий в соединении с Солнцем в десятом доме — это самовыражение через слово, публичность мышления. Асцендент в Деве — тело и манера поведения, сдержанные, внимательные, наблюдающие.

Всё это складывалось в ребёнка, который рано замолкал в компании, зато долго мог слушать. Который в играх предпочитал быть рассказчиком — когда в дворовых играх требовался ведущий, который объясняет правила, он охотно брал эту роль. Не из желания командовать. Из желания говорить точно.

В двенадцать лет отец принёс домой сломанный пишущий механизм от пишущей машинки. Не саму машинку — просто механизм, без корпуса. Поставил на стол в качестве, видимо, какой-то технической диковинки. Алексей долго рассматривал его, нажимал на рычажки, смотрел, как они поднимаются и опускаются. Потом спросил:

— А печатать можно научиться?

Отец удивился:

— Зачем тебе?

— Ну, — сказал Алексей, — чтобы быстрее.

Отец усмехнулся, но достал откуда-то старый советский учебник по машинописи, предназначенный, видимо, для секретарш. Алексей прочитал его с той же серьёзностью, с которой читал Золотую розу. Десятипальцевый метод. Расположение клавиш. Стандартный формат страницы.

Машинки в доме не было. Но пальцы начали запоминать схему на столе — он стучал по столешнице, воображая клавиши. Мать смотрела на это и молчала.

Через два года в школе появился кабинет с машинками — для будущих секретарей, для факультативных занятий. Алексей записался. Учительница была удивлена мальчики на машинопись не записывались. Он объяснил, что хочет уметь. Она пожала плечами и сказала иди.

К концу года он печатал сорок знаков в минуту.

В детстве не было ни одного момента, когда он подумал -Я хочу быть богатым. Это не значит, что он был каким-то особенно духовно возвышенным ребёнком. Просто — не было этого желания. Как у некоторых людей нет слуха. они слышат звуки, но не слышат музыку. У него было устроено похожим образом с деньгами он понимал, что они существуют и нужны, но не слышал их как зов.

Зато был другой зов.

Он обнаружил его примерно в тринадцать лет, когда написал первый текст, который уже можно было назвать статьёй — не рассказом, не заметкой в тетради, а именно статьёй. Это был разбор книги, которую они читали на уроке литературы, Тургенев, Отцы и дети. Учительница задала сочинение на тему Базаров и его время. Алексей написал что-то другое не пересказ и не анализ в привычном смысле, а попытку понять, почему Базаров так держится за нигилизм, что именно его к нему привело, в чём его страх. Что скрывается за отрицанием.

Учительница — уже другая, не Зоя Михайловна, это был восьмой класс — прочитала и оставила пометку, Не по теме. Но интересно.

Не по теме. Но интересно — это было точнее любой пятёрки.

Он понял тогда что-то важное его интерес — это не пересказ, не воспроизведение, не выполнение задания. Его интерес — это вопрос. Настоящий вопрос, который ещё не имеет ответа. Именно в этом зазоре — между вопросом и возможным ответом — рождалось что-то живое. Туда хотелось идти.

Меркурий в десятом доме, управитель второго, несущий всё, что будет заработано в жизни, — уже в детстве намечал путь. Не деньги как цель, а слово как способ присутствия в мире. Деньги придут через слово, потому что слово — это единственное, что у него было по-настоящему много.

Во дворе тополь снова выпустил листья. Алексей смотрел на него из окна, считая, сколько дней прошло с начала апреля до первого листа. Это тоже было знанием — маленьким, домашним, принадлежащим только ему.

Он записал дату в тетрадь.

Глава 3. Университет и пустой кошелёк

1 сентября 1997, 10:00, Москва. Солнце в 8 градус Девы, Сатурн в 15градус Овна квадрат к натальному Солнцу.

Комната была восемь квадратных метров, если мерить шагами — четыре на два, плюс угол, который занимал шкаф. Шкаф не закрывался, нижняя петля была сломана, и дверца стояла вечно приоткрытой, под углом в тридцать градусов, как рот человека, который хочет что-то сказать и не решается. Окно выходило в узкий колодец двора, и в солнечные дни свет проникал туда только около полудня, ненадолго, — бледный, отражённый от противоположной стены луч, похожий скорее на воспоминание о свете, чем на него самого.

Алексей приехал в Москву двадцать пятого августа, за неделю до первого сентября, с двумя сумками, одна с одеждой, другая с книгами. Книг было двенадцать штук. Одежды — три смены. Мать, провожая его на Ленинградском вокзале, держала лицо спокойно, только в момент, когда поезд уже тронулся, сжала его руку сильнее, чем нужно, и отпустила. Он смотрел в окно на платформу, пока она не скрылась, и думал о том, что Москва — это не Ленинград. Не Петербург, который к тому времени уже назывался правильно. Москва — это что-то другое. Что именно — он ещё не знал.

Комнату он нашёл через объявление в газете. Коммуналка на Таганке, пять комнат, общая кухня и ванная с бойлером, который надо было включать за полчаса до того, как захочешь помыться, иначе вода будет холодной. Хозяйкой была Нина Евгеньевна — семьдесят два года, бывший работник библиотеки, небольшая, сухая, в неизменном халате серо-голубого цвета. Она сдавала комнату студентам уже больше десяти лет и смотрела на них с привычным терпением — как на явление природы, которое приходит и уходит по сезонам.

— Тихо будете? — спросила она, когда они договаривались.

— Тихо, — ответил Алексей.

— Приходили одни тихие, — сказала она. — Значит, всё равно живите. Платите первого, без задержек.

Аренда была сто двадцать рублей в месяц. Стипендия на журфаке — восемьдесят три. Разница покрывалась родителями, ежемесячным переводом на сберкнижку — ещё пятьдесят рублей, иногда семьдесят, смотря как у отца шло с зарплатой. Получалось двести, иногда чуть больше. После аренды оставалось примерно семьдесят-восемьдесят рублей на месяц. Это было мало даже по меркам 1997 года, когда рубль ещё не упал окончательно, но уже качался.

Он не думал об этом арифметически. Цифры существовали где-то на периферии, как шум трамвая за окном — есть, слышно, но не требует реакции. Пустой второй дом не производит внутреннего давления в сторону денег, не создаёт постоянного фонового тревожного счётчика, который у многих людей работает круглосуточно сколько есть, сколько уйдёт, сколько останется. У Алексея этого счётчика не было. Деньги просто кончались — и тогда он понимал, что их нет. До этого момента — не думал.

Москва в первые дни оглушала. Он шёл от метро Таганская до МГУ на Воробьёвых горах на первое собрание курса, час пешком, потому что не хотел тратить на метро. Улицы были широкими, машины — многолюдными даже для утра, всё казалось чуть крупнее нормального здания, потоки людей, объявления, ларьки с одинаковыми витринами. Он шёл и смотрел. Меркурий в Деве — это наблюдательность, внимание к деталям, привычка замечать то, что другие скользят взглядом. Он видел лица в метро, читал вывески, слушал обрывки разговоров. Город собирался в его голове постепенно, как текст из разрозненных фрагментов.

Журфак МГУ встретил его коридорами, гулкими и длинными, запахом старых книг и плохо проветренных аудиторий. На стенах висели фотографии известные журналисты, выпускники, редакционные летучки давних десятилетий. Люди с диктофонами и блокнотами, люди у печатных машинок, люди в чёрно-белых редакциях. Алексей остановился перед одной фотографией — мужчина в плаще, снятый где-то на улице незнакомого города, лицо сосредоточенное, рука с блокнотом. Подпись внизу, Специальный корреспондент, 1968. Год и имя только. Он простоял перед ней дольше, чем следовало.