Желько Максимович – Астро, Пустой Дом (страница 4)

— Зачем запоминать?

— Потому что безымянная вещь — это как потерянная вещь, — отвечала она.

Алексей думал об этом потом много раз. В профессии, которую выбрал, это оказалось одним из ключевых убеждений, назвать точно — значит увидеть. Слово не просто обозначает — оно фиксирует, удерживает, делает вещь или явление присутствующим. Без слова — нет присутствия.

Бабушка была неграмотной в формальном смысле, школу не закончила, в войну стало не до неё. Но знала столько, что Алексей в детстве не понимал, как можно знать столько, не читая книг. Потом понял она читала мир. Просто другим способом.

Грибы, звёзды, облака — всё это было у неё в голове как систематизированный каталог, без карточек и полок, просто как часть того, чем она дышала. Вон та звезда — Полярная, по ней всегда найдёшь север. Если берёза листья рано сбросила, зима ранняя будет. Кукушка кукует — считай лета.

Алексей считал. Четыре. Пять. Шесть.

— Шесть лет осталось, — говорил он серьёзно.

— Куда осталось? — смеялась бабушка.

— Жить.

— Глупый кукушка ничего не знает, — говорила она, но не строго. — Просто кричит.

Он думал об этом потом как легко принимаешь в детстве любую систему интерпретации мира. Кукушка знает. Берёза знает. Звёзды говорят. Потом взрослеешь и начинаешь сомневаться. А потом, возможно, сидишь в кабинете у астролога и снова — на каком-то уровне — хочешь, чтобы планеты тоже знали.

В семь лет он пошёл в школу. Школа была районная, близко от дома, ничем не примечательная — обычная советская школа с деревянными партами, запахом мела и краски, учительницей начальных классов Зоей Михайловной, которая носила большие очки в пластмассовой оправе и говорила всегда очень чётко, по слогам, как будто её слушают глухие.

Читать Алексей уже умел — мать научила в четыре года. Считать тоже. Поэтому первый класс был лёгким — в смысле не трудным. Зоя Михайловна объясняла алфавит, он сидел и слушал, иногда читая что-нибудь под партой. Один раз поймали. Зоя Михайловна не разозлилась — просто сказала -После урока останешься — и после урока спросила тихо -что читаешь? Он показал, Носов, Приключения Незнайки. Дочитал? — Нет. — Дочитай дома. На уроке — учебник.

Это был контракт. Негласный. Он соблюдал.

Учился легко и с удовольствием — предметы, которые были связаны с языком, с историей, с наблюдением. Труднее давались арифметика в той её части, где нужна была точность без смысла знаешь, что дважды два четыре, но почему это важно — непонятно. Мать объясняла -Ты будешь в магазине, тебе дадут сдачу — надо же проверить. Алексей кивал и думал, в магазине кассирша сама считает, зачем мне.

На уроках труда он скучал. Это была правда, которую он потом вспоминал уже взрослым и про которую немного стыдился — потому что ручной труд казался правильным, достойным занятием, а скука казалась проявлением какой-то барской неприспособленности. Но скучал честно когда нужно было строгать деревянную дощечку, склеивать что-то из картона, шить мешочек — время замедлялось, руки делали своё, а голова уходила куда-то в сторону, начиная разматывать какую-нибудь историю или переформулировать задачу, которую видел раньше на доске.

Однажды Зоя Михайловна спросила класс — это было на каком-то торжественном уроке, что ли, ближе к зимним каникулам -Кем вы хотите стать?

Мальчики говорили, космонавт, лётчик, футболист. Девочки, учительница, врач, балерина. Алексей сидел и думал. Когда дошло до него, сказал без колебаний:

— Писателем.

Пауза была небольшой, но он её заметил.

— Писателем? — Зоя Михайловна посмотрела на него поверх очков. — Это... интересно. А зачем?

— Чтобы рассказывать, — сказал он.

— О чём рассказывать?

Он подумал.

— Обо всём. Что вижу. Что интересно.

— А это прибыльно? — спросила Зоя Михайловна — не насмешливо, искренне, видимо решив, что мальчику семи лет — это важно объяснить.

Он пожал плечами. Это было честным ответом он не знал и, главное, не понимал, почему это должно быть важным вопросом. Писатель — это человек, который пишет. Деньги — это что-то, что есть в кошельке у родителей. Связь между первым и вторым не была для него очевидной.

Зоя Михайловна сказала что-то нейтральное — вроде посмотрим — и перешла к следующему ученику.

Соседский мальчик Дима Котов, с которым Алексей дружил с пяти лет, был другим. Дима собирал монеты. Это было серьёзным делом, у него имелась специальная папка с прозрачными файлами, куда монеты укладывались по годам и странам. Он знал, что советская копейка 1961 года стоит дороже, чем 1975-го, что некоторые юбилейные рубли выпущены ограниченным тиражом и потому ценятся коллекционерами. У него было несколько монет в маленьких пластиковых защитных капсулах — он их не трогал, только рассматривал.

Алексей ходил к нему в гости и смотрел на коллекцию с вежливым вниманием — примерно с тем же, с каким смотрят на чужое увлечение, когда уважаешь человека, но сам к этому совершенно равнодушен. Монеты были круглые, иногда красивые, с орлами или гербами, — но это была красота предмета, не красота смысла. Алексею было интереснее, что написано на обороте, какое число, какой год.

— А помнишь, в каком году это было? — спрашивал он.

— В 58-м, — отвечал Дима.

— Что было в 58-м?

Дима смотрел на него с удивлением причём тут что было? Важно, что монета 58-го.

Это было честное непонимание с обеих сторон. Дима видел в монете предмет со стоимостью, редкостью, местом в системе. Алексей видел в монете дату — дверь в историю, которая его интересовала.

Они дружили всё детство тем не менее. Мальчики иногда дружат именно потому, что они разные.

Лет в восемь он начал писать сам. Не потому что кто-то сказал пиши. Просто в какой-то момент оказалось, что внутри накопилось слишком много слов, которые некуда деть. Разговор был одним способом, но в разговоре слова исчезали — сказал и нет, никто не помнит, ты сам уже не уверен, правильно ли сказал. А написанное оставалось.

Первый текст — это слово он применял к нему уже потом, взрослым, смеясь, — был в тетради в клеточку. Назывался Кот. Речь шла о дворовом рыжем коте по имени неизвестно как, которого все во дворе кормили, который жил в подвале и выходил утром греться на солнце. Алексей описал, как кот сидит на бордюре. Как щурится. Как его шерсть выглядит в разном свете. Как он вдруг встаёт и уходит — медленно, с достоинством, которое не объяснишь, просто видишь и понимаешь вот кто никому ничего не должен.

Это было страниц пять. Рукой, аккуратно. Он дал читать матери. Она прочитала молча, потом подняла голову:

— Ты написал золочёная. Это слово означает покрытая золотом. Ты это имел в виду?

— Нет, — сказал он. — Я имел в виду, что она как золото — цветом.

— Тогда напиши золотистая.

Он переписал. Мать перечитала.

— Хорошо, — сказала она. Просто хорошо. Без восторга. Но и без снисхождения. Именно так, как если бы это было нормально — написать про кота и написать точно.

Он спрятал тетрадь в ящик стола. Потом написал ещё. Про двор после дождя. Про трамвай, на котором они с отцом ехали к Неве. Про то, как бабушка называет грибы по именам.

В третьем классе появился Виктор Сергеевич — учитель истории, молодой, лет тридцати, с бородой и привычкой говорить быстро, как будто он уже опаздывает к следующей теме. Он вёл историю у старших классов, но иногда заходил к младшим — в библиотеку, где была кружковая работа по краеведению. Алексей пришёл на первое занятие случайно просто зашёл вслед за соседом по парте, которому сказали принести что-то в библиотеку.

Виктор Сергеевич говорил про Ленинград — про его историю, про дома, улицы, про людей, которые жили здесь до них. Говорил так, как будто это всё было живым, происходящим, а не случившимся и закончившимся. Вот этот дом на Зверинской — видели такой? Там в 1905 году собрание рабочих, там кто-то прятался, там потом жил поэт, которого никто теперь не помнит. А он жил.

Алексей остался на следующее занятие. И на следующее.

— Почему ты ходишь? — спросил его Дима. — Там же скучно.

— Нет, — сказал Алексей. — Там интересно.

Он не умел объяснить точнее. Там было интересно потому, что Виктор Сергеевич делал то же самое, что бабушка делала с растениями и птицами, называл вещи. Давал им имена, возвращал им присутствие. Безымянная история — это не история, это просто время.

Примерно тогда же он прочитал Паустовского. Золотую розу — книгу о писательстве, о том, как слова и жизнь переплавляются друг в друга. Ему было девять. Он прочитал её два раза подряд — второй раз медленнее, останавливаясь на фразах, которые хотелось запомнить.

Каждая минута, каждое случайно брошенное слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже — всё это крупинки золотой пыли. Мы, литераторы, извлекаем их десятилетиями, эти миллионы песчинок, собираем незаметно для самих себя, превращаем в сплав и потом выковываем из этого сплава свою „золотую розу" — повесть, роман или поэму.

Он переписал этот отрывок в тетрадь. Почерком уже почти устоявшимся, мелким, правым. Перечитал. И подумал, вот это — то, что я хочу делать.

Не стать писателем. Это — делать. Собирать пыль. Переплавлять.

К деньгам он в детстве относился как к погоде, они были или не были, это влияло на то, что доступно, но не определяло настроения. В начальных классах на карманные расходы давали по пятнадцать копеек в день — на пирожок в столовой. Иногда он пирожок покупал, иногда нет. Иногда копил несколько дней и покупал мороженое Каштан — за двадцать две копейки. Это было стратегическим решением, но не финансовым, просто мороженое нравилось больше пирожка.