Желько Максимович – Астро, Пустой Дом (страница 3)

Она достала тарелки, начала накрывать.

Алексей посмотрел на неё — на её руки, аккуратно раскладывающие приборы, на прямую спину, на то, как она делает это привычно и без лишних слов, — и почувствовал что-то тягостное. Не вину — вину он тоже не умел чувствовать правильно, как оказалось. Что-то другое. Что-то похожее на понимание, что ты стоишь рядом с человеком, который тащит груз, а ты смотришь на это и не берёшь его в руки — не потому, что не хочешь помочь, а потому что не чувствуешь тяжести.

— Марин, — сказал он.

— Ешь, — ответила она. — Антон уже звонил, скоро придёт.

Он достал карту из кармана и положил её на стол рядом с тарелкой. Развернул. Посмотрел на пустой сектор.

Марина глянула мельком, пока несла кастрюлю.

— Что это?

— Моя натальная карта. — Он показал. — Вот тут — второй дом. Пустой. А вот тут — Меркурий, это управитель. Он в десятом доме. Карьера.

Она поставила кастрюлю. Подошла. Посмотрела на круг.

— И это всё объясняет?

— Не объясняет. Описывает.

— Разница?

— Объяснение говорит почему. Описание говорит как устроено.

Она смотрела на карту ещё секунду. Потом:

— Там нигде не написано научится думать о деньгах?

— Нет.

— Жаль.

Но в её голосе было что-то, что не было злостью. Скорее усталость человека, который долго держит что-то тяжёлое и уже знает, что так будет всегда, и принял это — не с радостью, но с чем-то близким к спокойствию.

Алексей убрал карту обратно в карман.

За окном апрельское солнце начинало клониться ниже. Москва звенела трамваями и машинами. Где-то над городом Меркурий — быстрый, не останавливающийся, несущий слова из одного места в другое — продолжал свой оборот вокруг Солнца. Восемьдесят восемь земных дней. Следующий — снова начнётся.

Пришёл Антон — шестнадцать лет, рюкзак на одном плече, уши в наушниках. Вытащил один, спросил - Есть что ли?

— Есть, — сказала Марина.

Они сели ужинать. Антон рассказывал что-то про школу, Марина отвечала, Алексей ел и слушал. Карта лежала во внутреннем кармане, у сердца. Пустой второй дом.

Просто живите, — сказала Вера Николаевна. — И деньги придут сами. Когда нужно.

Он не знал, правда ли это. Но хотел, чтобы было правдой.

Не ради себя. Ради Марины, которая откладывала по три тысячи в месяц и молчала об этом — почти всегда молчала. Ради этого ужина. Ради Антона с наушниками на одном ухе. Ради того, чтобы то, что казалось ему устройством, не оказалось чужим грузом.

Меркурий двигался над городом. Деньги приходят через слова. Слова были его.

Пока — только слова.

Глава 2. Меркурий в детстве

8 сентября 1979, 06:15, Ленинград. Солнце в 15 градус, Девы соединяется с Меркурием. Асцендент в Деве.

Роды начались ночью и шли долго — мать потом говорила, что в какой-то момент перестала считать часы, потому что счёт потерял смысл. Было темно, был сентябрь, и за окном родильного дома на Васильевском острове стоял тот особенный ленинградский рассвет, который не столько приходит, сколько просачивается — сначала серый, потом молочный, потом, если повезёт с погодой, розоватый над крышами. В то утро повезло. Медсестра, выходившая покурить в начале седьмого, потом рассказывала, что над Невой было почти красиво.

В шесть пятнадцать Алексей закричал.

Акушерка Валентина Ивановна, немолодая, крупнорукая, принявшая к тому времени тысячи родов и сохранявшая к каждому отдельному спокойствие профессионала, подняла его, осмотрела и сказала матери, Крикливый. Сразу заговорил. Это была шутка — стандартная её шутка для мальчиков, которые кричали громко и уверенно. Но мать запомнила. Потом, когда Алексей действительно заговорил — рано, в год и два месяца, отчётливо, словами, а не слогами — она эту фразу вспоминала.

Солнце в тот момент стояло в пятнадцати градусах Девы. Меркурий — рядом, в соединении с Солнцем, и оба они располагались на Асценденте, на самом горизонте его карты — в точке, которая в астрологии называется восходящий знак и определяет то, как человек являет себя миру, как выглядит его тело, его способ двигаться, говорить, первое впечатление, которое он производит. Меркурий на Асценденте в Деве — это, если верить карте, человек, которого с первой минуты жизни определяет слово. Не молчание, не жест, не взгляд — именно слово.

Он не помнил себя молчащим. Это не значит, что молчания не было — в детстве оно есть у всех, в промежутках между словами, в том тихом пространстве, куда ребёнок уходит один на один с чем-то, что ещё не стало языком. Но память сохранила другое слова. Их было много, и они появлялись рано — не как усилие, а как естественная функция, как дыхание.

В год и два Алексей сказал, Птица. Не птица, подражая взрослым, — а сказал, потому что увидел в окно голубя на карнизе и захотел назвать. Мать записала дату в маленький блокнот, который вела с его рождения — записывала туда всё подряд, когда впервые сел, когда пошёл, когда засмеялся, первое слово. Блокнот сохранился. Алексей нашёл его уже взрослым, перебирая вещи после переезда матери, и долго сидел над этими записями — аккуратным материнским почерком, шариковой ручкой синего цвета.

Птица — первое слово.

Квартира, в которой он рос, была двухкомнатной, на четвёртом этаже дома на Петроградской стороне, с окнами в тихий двор. Такие дворы в Ленинграде называли колодцами — прямоугольные, закрытые со всех сторон, с запахом кошек и прошлого года, с вечно подтопленным подвалом и кривой детской площадкой в центре. Летом в этом дворе росло одно дерево — кажется, тополь, — и Алексей каждую весну следил, когда оно начнёт пускать листья. Это было важно. Он тогда не знал ещё почему, но это было важно.

Отец работал инженером на каком-то заводе — Алексей так и не понял до конца, на каком именно и чем конкретно занимался, потому что отец не рассказывал подробностей, а сам он не спрашивал. Завод был просто заводом, уходить нужно было в семь тридцать, приходить в шесть, и по вечерам отец читал. Читал много — преимущественно научную фантастику, Стругацких особенно, Лема. Но по воскресеньям читал вслух — это была традиция, установившаяся ещё до рождения Алексея и поэтому казавшаяся такой же естественной, как завтрак. Садились в гостиной, отец брал книгу.

Алексей помнил Капитанскую дочку. Помнил, как отец читал медленно, выговаривая каждое слово, и в каком-то месте — там, где Пугачёв говорит что-то Гринёву — Алексей почувствовал, что у него перехватывает горло. Не потому, что страшно, а потому что что-то в словах было таким точным, что тело реагировало само. Он ничего не сказал тогда. Но запомнил.

Мать была учительницей русского языка и литературы в школе через квартал. Учительницей хорошей — Алексей знал это по тому, как к ней относились в магазинах, как здоровались на улице бывшие ученики, иногда уже взрослые, с детьми. Она была строгой дома и, говорили, строгой в классе, но без той мёртвой строгости, которая отбивает всякое желание учиться. Просто — требовательной. К словам особенно. Не „ложить", а „класть", — это было первое, что Алексей запомнил из её педагогических замечаний, хотя ему было тогда четыре года.

Деньги в доме не обсуждались. Это Алексей понял уже потом, ретроспективно — когда стал взрослым и научился замечать, о чём разговаривают семьи за столом. В его семье за столом разговаривали о книгах, о том, что происходит в мире, о Блокаде — бабушка по материнской линии жила в Ленинграде во время осады и иногда рассказывала, хотя и редко, — о музыке, о природе. Деньги не были темой. Они были фоном, условием, как вода или электричество.

Жили скромно — Алексей понимал это уже в школьные годы, когда начал замечать разницу между тем, что есть у него, и тем, что есть у одноклассников. Но скромно в его доме не было синонимом бедно. Это было скромно в смысле, без лишнего. Игрушек покупали мало. Зато книг — много. Мать привозила их из командировок, отец доставал у знакомых через систему обменов и знакомств, которая в советские годы была единственным способом иметь дефицитные издания. Полка с книгами в детской росла — Алексей следил за ней примерно с тем же вниманием, с каким следил за тополем во дворе.

Он не помнил, чтобы хотел чего-то дорогого. В классе некоторые мальчишки ходили с хоккейной формой, говорили про кроссовки Адидас, чьи-то родители привезли из Финляндии. Алексей слушал и не ощущал того, что должно было бы ощущаться зависти, желания, укола несправедливости. Ему было просто неинтересно.

Пустой второй дом — это, объяснила бы Вера Николаевна, если бы Алексей спросил тогда, в детстве, — не значит бедность духа. Это значит просто внимание направлено в другую сторону. Как антенна, которая настроена на другую волну.

Его волна была — знание.

Бабушка Нина Яковлевна, мать отца, жила отдельно, на Обводном канале, и приходила по средам. Маленькая, сухая, с цепким взглядом из-под круглых очков, она была совершенно другим существом, нежели мать, — менее книжным, более земным, более укоренённым в вещественном мире. Она знала, как называется каждое растение в сквере, умела определять погоду по облакам, знала птиц — не из книги, а лично, по голосу.

Летом, когда Алексея отвозили к ней на дачу в Токсово, они вставали рано и шли гулять вдоль железнодорожного откоса, где бабушка показывала ему, вот это — иван-да-марья, вот — пижма, вот — кипрей, иначе называемый иван-чай. Показывала и называла. Запоминай. Это важно.