Желько Максимович – Астро, Пустой Дом (страница 6)

На первом курсе их было около ста человек. Разные москвичи, как правило уверенные в себе, с рюкзаками хорошими и телефонами, которые тогда ещё были редкостью и поэтому предметом известного социального сигнала. Приезжие — такие как Алексей — держались чуть осторожнее первые дни, ощупывали пространство. Была Наташа из Воронежа, Костя из Омска, Лена из Минска, приехавшая по обмену. И Марина — москвичка, в клетчатой юбке и с длинными тёмными волосами, которая на первой же лекции по истории журналистики задала вопрос такой, что преподаватель замолчал на секунду, прежде чем ответить. Алексей заметил её. Не сразу заговорил — только через три недели, случайно, в библиотеке, когда тянулся за той же книгой, что и она.

Деньги кончились к шестнадцатому сентября. Остался ровно один рубль сорок копеек.

Он стоял у автомата с газированной водой — вода стоила тридцать копеек без сиропа, пятьдесят с сиропом — и думал, что следующий перевод от родителей будет первого октября, то есть через две недели. Это было конкретно, ощутимо две недели с рублём сорока. Вот тут, в этот момент, что-то материальное дошло до него как реальность, а не как абстрактная арифметика.

Он не запаниковал. Пустой второй дом не производит паники по поводу денег — он производит нечто более странное любопытство. Алексей посмотрел на монеты в ладони и почувствовал что-то похожее на академический интерес к собственной ситуации. Вот задача. Две недели. Один рубль сорок. Что можно сделать?

Прежде всего он пересчитал то, что у него есть. Чай в пачке — хватит на неделю, если экономно. Половина банки кофе. Макароны — граммов четыреста. Хлеб — полбуханки. В кармане старого пальто обнаружилась трёхрублёвая монета, о которой он забыл. Итого четыре рубля сорок. Это уже лучше.

В столовой МГУ, если брать только первое и хлеб, выходило рубля полтора. Если только хлеб с маслом и чай — копеек семьдесят. Можно было один раз в день есть нормально, а второй раз обходиться тем, что в комнате.

Он прожил так две недели. Это не было страданием — это было задачей на изобретательность, которую он решал с тем же интересом, с каким решал на журфаке задания по репортажу. В эти две недели он написал свои первые три материала для студенческой газеты Журналист — бесплатно, никто не просил, просто принёс в редакцию. Взял интервью у старушки, торговавшей цветами у метро Новокузнецкая, — она рассказала ему три истории за полчаса, каждая из которых стоила отдельного текста. Потом написал зарисовку о вахтёре университетской библиотеки, который работал здесь сорок лет и помнил студентов ещё советской эпохи. Редактор газеты, второкурсник Дима с тонкими усами, прочитал, сказал неплохо и опубликовал два из трёх.

Первого октября деньги пришли. Он пошёл в магазин, купил нормальной еды, вернулся домой и сделал себе яичницу с колбасой. Съел, посмотрел в окно на серый колодец двора. Удовлетворение было непропорционально яичнице.

К ноябрю Алексей понял, что Москва устроена иначе, чем он думал.

Не в смысле географии или архитектуры. В смысле скорости. Петербург — при всём его движении — был городом, который помнил. Москва ничего не помнила она только двигалась вперёд, на следующий день, на следующую сделку, на следующий проект. Люди в метро читали газеты не задумчиво, а как будто потребляя информацию, — быстро, по диагонали, выхватывая нужное. На улицах говорили о деньгах часто — куда пойти работать, сколько платят, где можно подзаработать. Это был 1997 год страна ещё не оправилась от перехода, рынок был диким и непредсказуемым, деньги то появлялись неожиданно, то исчезали так же. Все, кто мог, искали возможности.

Однокурсники не были исключением. Игорь — рослый, практичный, из Ростова — нашёл работу промоутером, стоял у входа в торговый центр и предлагал людям попробовать йогурт. Платили по тридцать рублей за смену. Он работал три смены в неделю и к концу месяца имел почти столько же, сколько стипендия. Наташа устроилась официанткой в пиццерию на Ленинском — по пятницам и субботам, чаевые иногда были приличными.

— Лёш, пойдём с нами листовки раздавать, — предложил Игорь однажды в ноябре. Они стояли в очереди на обед в столовой. — Два часа, двадцать рублей. Тебе разве лишние не нужны?

Алексей думал об этом секунды три.

— Не нужны, — ответил он.

— Ты что, деньги не любишь?

— Я просто лучше эти два часа потрачу иначе.

— На что?

— На статью.

Игорь смотрел на него с видом человека, который слышит что-то на иностранном языке слова понятны по отдельности, но смысл ускользает. Потом пожал плечами -Твоё дело.

Это был не принцип и не позиция. Алексей не отказывался от заработка из гордости или из убеждения, что творческий человек выше коммерции. Просто листовки не вмещались в его восприятие как реальная возможность. Как будто предложили провести вечер, перекладывая камни с места на место — не тяжело, не вредно, но зачем? Он мог написать за эти два часа текст. Написать текст было конкретным и понятным, а двадцать рублей — абстракцией, которая не тянула к себе.

Сатурн делал квадрат к его натальному Солнцу. Это планетарный транзит, который астрологи называют одним из самых требовательных, Сатурн — планета ограничений, структуры, реальности — бросает вызов солнечному принципу личности, заставляя её столкнуться с собственными пределами. Кризис взросления. Первое настоящее столкновение с тем, что жизнь — не только возможности, но и рамки.

Но Сатурн квадратил его Солнце в Деве — и кризис поэтому был не денежным, а идентификационным. Он не спрашивал себя как выжить финансово?. Он спрашивал -кто я? Что значит быть журналистом? Зачем вообще писать, если написанное исчезает — в газете, в архиве, в чужой памяти, которая тоже ненадёжна?

Эти вопросы приходили по ночам — когда лежишь в восьмиметровой комнате и слушаешь, как за стеной у Нины Евгеньевны бормочет телевизор, и думаешь о том, что сделал за день и сделал ли что-то настоящее.

В декабре он написал репортаж о ночлежке на окраине — поехал туда сам, без задания, без редакционного мандата, просто с блокнотом и студенческим удостоверением, которое по счастью выглядело достаточно официально. Провёл там три часа. Говорил с людьми. Слушал. Записывал. Один мужчина, бывший инженер с Урала, рассказал ему, как потерял квартиру в 1993-м — цепочка событий, каждое из которых по отдельности казалось случайным, но вместе складывалось в нечто неотвратимое. Алексей слушал и записывал, и чувствовал то, для чего у него тогда ещё не было точного слова что чужая история, услышанная и записанная правильно, становится чем-то большим, чем просто история. Она становится свидетельством.

Репортаж он принёс в Журналист. Дима прочитал дольше обычного.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Да.

— Опубликуем. Но редактор попросит убрать третий абзац — там слишком.

— Слишком что?

— Слишком прямо. Читатель должен сам дойти.

Алексей спорил полчаса. Убрали второй абзац, третий оставили. Компромисс. Первый редакторский урок, текст — это не только то, что ты написал, но и то, что выдержит другой человек.

Зима в восьмиметровой комнате была особенной. Отопление в коммуналке работало нестабильно с утра тепло, к ночи батареи едва тёплые. Алексей спал в свитере. Нина Евгеньевна иногда стучала к нему в дверь вечером и приносила чай — просто так, без объяснений, ставила кружку и уходила. Он думал, что это, наверное, была её форма заботы о студентах, которых она видела уже второй десяток.

Он читал по ночам. Университетская библиотека давала книги на дом, если оставить залог — десять рублей, которые возвращались при сдаче. Он брал по три книги, читал, возвращал, брал следующие. Капущинський, Оруэлл, Герман Вук, Горький — не школьный, а другой, из толстых томов, которые в школе не проходили. Нон-фикшн Стадс Теркел о рабочей Америке, Джон Рид о революции. Читал и думал о том, как это написано — какими словами, с какого угла, почему именно так расставлены акценты.

Сатурн в квадрате к Солнцу создаёт ощущение, которое сложно описать, если никогда не переживал будто тебя со всех сторон поджимают стены, не жёсткие, но настойчивые. Давление реальности. Ощущение, что ты должен стать кем-то конкретным — не абстрактным журналистом, а определённым человеком с определённым взглядом, определённым методом, определённым ответом на вопрос зачем ты пишешь?. И этот ответ у него не был готов.

В феврале на лекции по теории журналистики преподаватель Иван Семёнович Крылов — маленький, лысый, в очках с толстыми стёклами, который, по слухам, работал в Известиях ещё в семидесятых — сказал что-то, что Алексей записал в блокнот и потом перечитывал несколько раз.

— Журналист, — сказал Крылов, — это профессия свидетеля. Не судьи, не адвоката, не прокурора. Свидетеля. Свидетель не решает, что произошло. Он описывает то, что видел. И главный вопрос профессии — не что написать?, а что именно я видел?.

После лекции Алексей подошёл к нему.

— А если свидетель — плохой свидетель? — спросил он. — Если он видит неточно?

Крылов посмотрел на него через толстые стёкла.

— Тогда он должен об этом знать. И тренироваться видеть лучше.

— Как тренироваться?

— Писать. Каждый день. Не для публикации — для себя. Описывать то, что видишь. Проверять, совпадает ли написанное с увиденным. Это долго. Но другого способа нет.