Желько Максимович – АИ, Николай 2 версия 4 (страница 4)
- Италия: потенциальный младший партнёр. У Рима есть неразрешённые споры с Парижем (Тунис, Корсика, Савойя) и с Лондоном (Мальта). Итальянский флот не равен британскому, но способен сковать его часть в Центральном Средиземноморье.
Ланской особенно подчеркнул: ни в коем случае нельзя повторять ошибку, сделанную в предвоенные годы, когда Россия оказалась привязана к франко-британскому альянсу жёсткими договорными обязательствами и не имела пространства для манёвра. Диверсификация — ключевое слово.
Рекомендация третья: Тихоокеанский флот
Суть: обеспечить стратегический паритет с Японией на Дальнем Востоке.
Конкретные меры:
- Базирование: Владивосток — главная база. Вспомогательные базы — Советская Гавань, Петропавловск-Камчатский. Укрепление всех трёх баз по образцу Проливов.
- Корабельный состав: к 1935 году — два линкора, четыре тяжёлых крейсера, двенадцать эсминцев, двадцать подводных лодок. Не для нападения на Японские острова — для обороны собственного побережья и нарушения японских коммуникаций.
- Сухопутный компонент: не менее шести пехотных дивизий в Приморье, способных к автономным действиям в случае перерезания Транссиба.
- Авиация: дальние бомбардировщики, способные достичь Хоккайдо с владивостокских аэродромов. Не для применения — для сдерживания.
Рекомендация четвертая: Самодостаточность
Суть: свести к нулю стратегическую зависимость от потенциальных противников.
Конкретные меры:
- Судостроение: полный цикл. Не зависеть от британских верфей (которые строили для России крейсера до войны). Развитие собственных мощностей в Санкт-Петербурге, Николаеве и Владивостоке.
- Финансы: постепенный отказ от французских кредитов. Переход на внутренние займы и американские инвестиции. Создание золотого запаса, достаточного для трёх лет войны.
- Военная промышленность: полная автономия по порохам, взрывчатым веществам, оптике, радиооборудованию. Никаких критических компонентов из-за границы.
- Продовольствие: стратегические зерновые резервы. Не менее шестимесячного запаса для армии и флота.
10. Резолюция
Ланской дописывал последние строки, когда за окном начало светать. Серый октябрьский рассвет, холодный и мглистый, поднимался над Адмиралтейством. Он положил перо, перечитал записку ещё раз — и остался доволен. Сухо. Точно. Ни одного лишнего слова. Именно так, как любит Государь.
Он запечатал конверт. Написал: «Его Императорскому Величеству. Только лично». Вызвал фельдъегеря — дождался, пока тот явится (двадцать минут, он засёк по карманным часам), передал конверт, расписался в книге отправлений.
Фельдъегерь ушёл. Ланской остался один.
Он знал: теперь ждать. День, два, может быть — неделю. Государь читает медленно, обдумывает долго. Но решает быстро.
Ответ пришёл через три дня. Фельдъегерь доставил конверт с императорской печатью. Ланской вскрыл его — руки не дрожали, но сердце билось чаще обычного.
На полях его записки, напротив раздела «Рекомендации», Государь написал всего несколько строк своим характерным размашистым почерком:
«Пётр Аркадьевич, вы как всегда видите дальше других. Жутко читать, но необходимо. Утверждаю. Начинайте немедленно. Проливы мы взяли — Проливы мы удержим.»
Подпись — «Н.» Николай.
И приписка мелким почерком, которую Ланской заметил не сразу:
«Отдельно прошу вас продумать вопрос о линии престолонаследия в условиях возможной большой войны. Не для бумаги — для личного доклада.»
Вот так. Даже в момент утверждения стратегической программы, которая определит судьбу Империи на десятилетия вперёд, Государь думал о наследнике. Цесаревич Алексей — мальчик двенадцати лет, умный, волевой, но больной. Гемофилия. В случае войны — сможет ли он выдержать бремя? Не станет ли его болезнь фактором уязвимости для династии?
Ланской отложил конверт. Этот вопрос — самый сложный из всех. Но он был не из тех, кто уклоняется от сложных вопросов.
11. Тени будущего
Он остался в кабинете. Чай давно остыл — он заварил новый. Достал чистый лист бумаги. Написал: «К вопросу о престолонаследии в условиях стратегической нестабильности». И остановился.
Потому что в этот момент — он узнал это чувство, холод в позвоночнике — началось новое видение.
Он увидел мальчика. Цесаревича Алексея — но старше, намного старше. Мужчину лет тридцати пяти, с усталым лицом и внимательными глазами — очень похожими на глаза Государя. Он был в военной форме. Он стоял перед картой — той самой картой, что сейчас лежала на столе Ланского, — и что-то говорил генералам.
Видение длилось долю секунды. Но Ланской успел заметить детали. Погоны — генеральские. Обстановка — не Зимний, не Царское, не Гатчина. Что-то другое. Убежище? Подземный командный пункт? На карте — Проливы. И стрелки. Красные стрелки, идущие с запада.
Он не понял, что это значит. Видение было слишком коротким, слишком фрагментарным. Но одно он знал точно: мальчик выжил. Цесаревич доживёт до зрелости. И будет командовать.
Это было... утешительно. И тревожно одновременно. Потому что красные стрелки на карте означали войну.
Ланской потёр виски. Видения выматывали его. После каждого он чувствовал себя так, будто пробежал несколько вёрст. Но он не мог отказаться от них — даже если бы захотел. Они были его даром и его проклятием.
Он взглянул на чистый лист. «К вопросу о престолонаследии...» — написал он. И отложил перо. Этот документ требовал отдельной работы. Отдельного доклада. Может быть, отдельной главы в истории, которая ещё не написана.
За окном окончательно рассвело. Город просыпался — обычный Петербург, октябрьский, холодный, величественный. Где-то гремели первые трамваи. Где-то дворники скребли тротуары. Где-то поднимался дым из труб.
Мир, который он сохранил.
Мир, который ему предстояло сохранить снова.
12. Послесловие аналитика
Из дневников П. А. Ланского. Запись от 18 октября 1925 г.
«Государь утвердил программу. Теперь — работа. Боюсь, мы не успеваем. Боюсь, времени меньше, чем кажется. Боюсь, что даже то, что я вижу, — лишь часть картины.
Но по крайней мере мы что-то делаем. По крайней мере мы не сидим сложа руки.
Иногда я думаю: что было бы, если бы в декабре 1916-го я не написал ту первую записку? Если бы смолчал? Если бы испугался?
Ответ я знаю. Я видел его. Тени помнят всё.
И поэтому я буду работать. Пока хватает сил. Пока хватает времени. Пока тени не стали реальностью.»
Глава 2. Проливы
1. Чайка над Дарданеллами
Чайка села на ствол двенадцатидюймового орудия батареи «Константин» и замерла, повернув голову на восток — туда, где над Мраморным морем поднималось солнце. Контр-адмирал Сергей Иванович Вяземский-младший заметил птицу с мостика «Императрицы Марии» и почему-то подумал: «Хороший знак».
Он не верил в приметы. Он верил в калибр, броню и скорость хода. Но на войне даже атеист начинает креститься на пролетающих чаек — особенно в те минуты, когда от его решений зависит судьба двадцати двух вымпелов и двенадцати тысяч душ.
3 сентября 1940 года. 06:47 по-местному. Мостик флагманского линкора «Императрица Мария». Видимость — восемь миль. Волнение — три балла. Ветер — норд-вест, шесть узлов.
Вяземский опустил бинокль. Стекла запотели от дыхания — он протёр их замшевой тряпочкой, которую всегда носил в нагрудном кармане. Привычка, оставшаяся с гардемаринских времён. Его отец, старый Иван Сергеевич Вяземский, промышленник и строитель заводов, подарил ему эту тряпочку в день производства в мичманы — двадцать два года назад. «Можешь потерять кортик, можешь потерять корабль, — сказал он тогда, — но бинокль не теряй никогда. Без кортика ты не офицер. Без бинокля ты не моряк».
Отец.
Вяземский редко думал об отце в оперативной обстановке — мысли о семье мешали сосредоточиться. Но сегодня, глядя на серую гладь Эгейского моря, он не мог не думать. Сталь, из которой были отлиты орудия «Императрицы Марии», вышла из мартеновских печей Вяземского-старшего. Броневые плиты, прикрывающие борт линкора, катали на его же прокатных станах. Турбины, вращающие винты, собирали на его заводах в Мариуполе.
Снаряды, которые сейчас лежали в погребах, были отлиты из той же уральской руды, которую плавили те же домны.
А британские снаряды?
Он знал — и это было самое страшное — что британские линкоры, которые сейчас маневрировали где-то за горизонтом, тоже несли в своих погребах снаряды, отлитые из русской стали. Не буквально, конечно. Но принцип — тот же. Мировая металлургия была едина. Вяземский-старший до войны поставлял стальной прокат в десяток стран, включая... включая тех, кто теперь стоял по ту сторону прицела.
Парадокс. Или нет — не парадокс. Просто бизнес. Просто мир, в котором границы между войной и торговлей всегда были условны.
Отец говорил: «Война — это продолжение экономики другими средствами. И наоборот». Сергей Иванович тогда не понимал. Ему было двадцать, и он хотел командовать кораблями, а не размышлять о диалектике. Теперь, в сорок два, он понял.
Сталь не выбирает, в кого лететь.
2. Дым на горизонте (видение первое: 1931, Санкт-Петербург, похороны отца)
Девятое января 1931 года. Никольское кладбище Александро-Невской лавры. Мороз — минус восемнадцать. Снег скрипит под сапогами. Оркестр играет «Коль славен». Вяземскому тридцать три, он капитан первого ранга, он стоит у гроба отца и не плачет — потому что на похоронах Вяземского-старшего плакать нельзя. Слишком много репортёров. Слишком много заводских делегаций. Слишком много дипломатов, приехавших проводить человека, который построил четверть русской тяжёлой промышленности.