Желько Максимович – АИ, Николай 2. Версия 2 (страница 4)
— Ты пришёл, — говорит он. Голос — как из-под воды. — Долго же ты шёл.
— Я не знаю, куда идти, — говорю я.
— Знаешь. Ты всегда знал. Ты просто не хотел знать.
— Отец...
— Не называй меня так. Здесь у нас нет имён. Есть дорога. И есть выбор.
— Я уже сделал выбор.
— Нет. — Он качает головой. — Ты ещё не начал выбирать. То, что ты сделал сегодня, — это не выбор. Это отсрочка. Выбор будет потом. Когда придётся платить.
— Чем платить?
Он молчит. Смотрит на меня — и вдруг я вижу в его глазах то, чего никогда не видел при жизни. Жалость. Он жалеет меня. Император Александр III, человек-скала, человек-медведь, который никогда никого не жалел, — жалеет своего сына.
— Всем, — говорит он. — Ты заплатишь всем.
Я просыпаюсь в холодном поту. За окном — всё тот же снег. Всё та же ночь. Всё та же Империя.
9. ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ: КАРТА
Ещё один вложенный фрагмент, без даты. Почерк — Императора. Бумага жёлтая, чернила выцвели, текст обрывается на полуслове.
...и карта.
Карта, какой я никогда не видел. Огромная, во всю стену, но не бумажная — живая. Она дышит. Границы движутся, как амёбы под микроскопом. Империи растут и съёживаются. Города вспыхивают и гаснут. Реки меняют русла. Войны прокатываются разноцветными волнами. Армии — красные, синие, зелёные стрелки — пронзают континенты и умирают, не достигнув цели.
И кто-то стоит у карты — не человек. Фигура. Или — присутствие. Оно не говорит. Оно показывает.
Вот Россия. Декабрь шестнадцатого. Отсюда расходятся четыре линии — четыре варианта. Один — красный. Революция. Гражданская война. Распад. Двадцать миллионов смертей. Восстановление под новым именем, с новой идеологией, но в старых границах. Империя умирает и воскресает — неузнаваемой, страшной, чужой самой себе.
Второй — серый. Затяжная война. Истощение. Медленное гниение. К двадцатому году — коллапс экономики. К двадцать пятому — распад на десяток государств, которые грызутся за остатки наследства. Империя умирает — и не воскресает.
Третий — золотой. Сепаратный мир. Сохранение династии. Медленное перерождение в конституционную монархию. Потеря Польши, потеря Прибалтики — но сохранение ядра. Через двадцать лет — индустриализация. Через сорок — империя снова в числе великих держав. Других. Но великих.
Четвёртый — чёрный. Я не вижу, что там. Фигура заслоняет.
Я тянусь, чтобы увидеть, — и просыпаюсь.
10. ТО, ЧЕГО НЕТ В ДНЕВНИКЕ
Примечание Комиссии по историческому наследию: следующие два абзаца вымараны из оригинала. Восстановлены методом спектрального анализа в 2018 г. Публикуются впервые.
Я не написал главного. Того, о чём думал все эти дни, но не мог доверить бумаге. Бумага — слишком ненадёжный свидетель. Бумагу можно украсть, прочесть, использовать против тебя. Дневник Государя — не частный документ. Это — мина замедленного действия, заложенная под будущее.
Главное — страх. Не за себя. За них. За Аликс, которая не переживёт крушения. За Алексея, который может не дорасти до трона. За девочек, которые ни в чём не виноваты. За всех, кто носит фамилию Романовых и не знает, что эта фамилия — приговор.
Я боюсь не смерти. Я боюсь того, что будет до неё.
11. ВОСКРЕСЕНЬЕ
20 ноября. Воскресенье.
В церкви — пусто. Только я, Аликс и дети. Священник служит литургию. Я стою, слушаю знакомые с детства слова — и не слышу их. Мыслями я далеко. В будущем — или в прошлом? Трудно сказать. Время стало тягучим, как мёд. Минута длится час. Час — минуту.
После обедни — доклад Вяземского. Он уже говорит о послевоенной конверсии так, будто мир подписан. Самоуверен, энергичен, страшен. План детальный: демобилизация промышленности, перепрофилирование заводов, сеть железных дорог, инвестиционный фонд. Я слушаю — и не слушаю. Я смотрю на его руки. Ухоженные, с маникюром. Руки человека, который никогда не держал винтовки. Который никогда не стоял в окопе по колено в грязи. Который никогда не видел, как умирают от тифа в госпиталях.
Этот человек построит новую Россию. Или не построит. Но он будет пытаться — потому что ему это выгодно. Потому что его деньги лежат здесь. Потому что ему некуда бежать. И это делает его надёжнее любого патриота.
Я смотрю на Вяземского — и думаю. Думаю о том, что третий этаж власти, которого я никогда не понимал по-настоящему, — это не промышленники. Не банкиры. Не Ланской с его цифрами. Третий этаж — это время. Время, которое всё расставит по местам. Время, которое рассудит всех — меня, Вяземского, Ланского, Аликс, Алексея. И приговор его будет окончательным.
Потому что история — не политика. История — физика. У неё есть законы. И первый из них: выживает не тот, кто громче кричит о своей правоте. Выживает тот, кто успевает измениться до того, как измениться будет поздно.
Я успел? Не знаю.
---
12. ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ: ПОЕЗД
Последний вложенный фрагмент. Бумага — тетрадный лист в клетку, вырванный из ученической тетради. Почерк — детский. Предположительно — Цесаревича Алексея. Примечание архивиста: «Обнаружен в 2023 г. между страницами дневника. Вероятно, вложен позже, после 1918 г., уже не Императором».
Мне приснилось, что я еду в поезде. Долго-долго. За окном — поля, леса, деревни. Всё наше. Всё моё. То есть — будет моё, когда я вырасту.
Поезд останавливается на станции. Я выхожу. На платформе — люди. Много людей. Они смотрят на меня. Я думаю: сейчас они поклонятся. Но они не кланяются. Они просто смотрят. И один человек — старый, с бородой — говорит: «Ты опоздал. Поезд ушёл».
Я спрашиваю: «Какой поезд?»
Он говорит: «Тот, на котором уехал твой отец. И твой дед. И все остальные. Ты остался один. Что ты будешь делать?»
И я просыпаюсь. И думаю: что я буду делать? Когда я буду Государем — что я буду делать?
Я не знаю. Но папа сказал, что я буду хорошим Государем. Папа не обманывает.
13. ЭПИЛОГ НЕДОПИСАННОГО
Я закрываю дневник. Завтра — новый день. Послезавтра — переговоры. Через месяц — мир. Или не мир. Или всё сорвётся. Или Ланской окажется прав. Или Вяземский окажется прав. Или Аликс окажется права.
Кто-то из них прав. Кто-то — нет. Я не знаю кто.
Я знаю только одно: я сделал выбор. Не потому, что был уверен. Не потому, что получил знак. А потому, что не сделать выбора было нельзя. Потому что промедление — тоже выбор. И часто — худший из возможных.
Снег идёт. Завтра будет новый день.
Конец тетради № 67. Далее — тетрадь № 68, начатая 1 декабря 1916 г. Первая запись: «Мирные переговоры начались. Немцы ведут себя жёстко. Вильгельм прислал телеграмму — поздравляет с мудрым решением. Не знаю, издевается или нет. Скорее всего — издевается. Но это неважно. Важно, что орудия молчат».
АРХИВНАЯ СПРАВКА
Тетрадь № 67 — единственная из всего корпуса дневников Императора Николая II, содержащая вложенные фрагменты неавторского происхождения. Комиссия по историческому наследию признаёт подлинность основного текста. Вопрос о подлинности вложенных фрагментов остаётся открытым. Экспертиза бумаги и чернил дала противоречивые результаты. Ряд исследователей (проф. М. С. Волконский, Оксфорд; д-р К. Такахаси, Университет Хоккайдо) полагают, что «Видение третье: Поезд» является позднейшей мистификацией. Другие (акад. Е. В. Романова-Ильинская, Имперская Академия) настаивают на подлинности. Дискуссия продолжается.
Примечание публикатора: текст публикуется полностью, включая спорные фрагменты. История — не точная наука. Иногда вымысел говорит о правде больше, чем документы.
ГЛАВА ВТОРАЯ: ПАН-РЕГИОН
Стратегическая метка: 12 марта 1932 г. Москва, Кремль, зал заседаний Имперского стратегического совета (бывший Андреевский). Тема: «О формировании Евразийского пан-региона». Докладчик: П. А. Ланской, действительный тайный советник, директор Имперского института стратегического планирования. Присутствует Государь Император Николай II. Стенограмма. Гриф: «Особой важности. Хранить вечно». Рассекречена в 2002 г. Комиссией по историческому наследию, протокол 2017-ф.
1. ЗАЛ
Зал изменился. Я помню его другим.
В девяносто шестом, на коронации, здесь стояли троны — три, под балдахином с двуглавыми орлами. Золото, бархат, бриллианты на иконах. Тогда этот зал был храмом власти — и власть в нём была сакральной. Ты входил — и чувствовал: здесь пребывает Бог. Или, по крайней мере, Его тень.
Сейчас — тридцать второй год. Балдахин убрали в Оружейную палату, троны вынесли, стены затянули панелями из карельской берёзы. Посередине — длинный стол, покрытый зелёным сукном. Вдоль стен — стулья для помощников и секретарей. На столе — графины с водой, пепельницы, блокноты. У дальней стены — огромная карта Евразии, размеченная цветными булавками. Синие — наши союзники. Красные — зона конфликта. Зелёные — экономическое проникновение. Жёлтые — под вопросом.
Зал больше не храм. Зал — штаб.
Я сижу во главе стола. Не на троне — на обычном дубовом стуле, с высокой спинкой, но всё-таки стуле. По правую руку — Ланской. По левую — Вяземский, генерал-губернатор промышленности. Дальше — Шувалов (армия), Гирс (дипломатический корпус), Шаховской (финансы), Кржижановский (энергетика), Вернадский (научный совет). Всего двадцать три человека. Двадцать три судьбы — моей Империи.
Шестнадцать лет прошло с того ноябрьского утра, когда я подписал три указа. Шестнадцать лет — и мир стал другим. Или это я стал другим. Трудно сказать, где заканчивается изменение мира и начинается изменение наблюдателя.