Желько Максимович – АИ, Николай 2. Версия 2 (страница 3)
— Потребуется два миллиарда рублей инвестиций, — сказал он. — Консорциум готов предоставить половину. Вторую половину — государство. Прибыль — двенадцать процентов годовых в течение первых десяти лет. Затем доходность будет падать, но к тому времени промышленность встанет на ноги.
— Двенадцать процентов, — повторил я. — Вы понимаете, что это — вчетверо выше, чем дают европейские банки?
— Европейские банки, — Вяземский усмехнулся, — не дадут России ничего без политических условий. А мы предлагаем без условий. Почти без условий.
— Почти?
Он перестал улыбаться. Положил на стол ещё один лист — короткий, на полстраницы. Я прочёл. Это был список. Десять фамилий. Против каждой — министерство, которое этот человек должен возглавить.
— Это не условие, Ваше Величество, — сказал Вяземский. — Это необходимость. Люди, которые дают деньги, должны быть уверены, что деньги не разворуют. Для этого они должны знать людей, которые будут распоряжаться бюджетом.
Я посмотрел на список. Из десяти фамилий я знал пять. Три были людьми Вяземского. Два — люди из думской оппозиции, кадеты. Остальные пять — незнакомые имена. Все — промышленники.
— Вы хотите, чтобы я назначил министрами людей, которых я никогда не видел.
— Вы увидите их, Ваше Величество. Они готовы представиться в любой момент. Это достойные люди. Дельные. Патриоты.
— Патриоты, — я отложил список. — Знаете, князь, я слышал это слово слишком часто за последние два года. Все патриоты. Генералы, которые гробят армию, — патриоты. Министры, которые разворовывают казну, — патриоты. Промышленники, которые наживаются на военных поставках, — патриоты. Мне начинает казаться, что «патриот» — это просто человек, который делает то, что выгодно ему, и называет это государственной необходимостью.
Вяземский выслушал — и не обиделся. У него было хорошее качество: он не обижался на слова. Только на действия. Слова для него были — шелуха. Он работал с сутью.
— Ваше Величество, — сказал он тихо, — я не патриот в том смысле, в каком вы это говорите. Я — капиталист. Капиталисту нужна сильная, богатая, стабильная страна. В нищей и разорённой стране капиталист не заработает. Поэтому мои интересы и интересы государства — в долгосрочной перспективе — совпадают. В краткосрочной — могут расходиться. Но сейчас у нас нет краткосрочной перспективы. У нас есть только выживание.
— И вы хотите выжить.
— Я хочу, чтобы выжила Империя. Потому что, если Империя погибнет, я погибну вместе с ней. Мои заводы, мои деньги, моя жизнь — всё здесь. Мне некуда бежать. В отличие от многих, кто кричит о патриотизме, я не держу капиталов в Лондоне.
Я посмотрел на него. Впервые за долгое время — по-настоящему посмотрел, не как на подрядчика, не как на просителя, а как на человека. Он был страшен. Не внешне — внешне он был даже привлекателен, с породистым лицом и хорошими манерами. Он был страшен своей энергией. Энергией человека, который точно знает, чего хочет, и точно знает, как этого добиться. Такие люди строят империи — и такие же люди их разрушают, когда империя перестаёт их устраивать.
— Хорошо, — сказал я. — Я рассмотрю список.
— Ваше Величество, — Вяземский поднялся, — история запомнит этот день как день спасения.
Я не ответил.
Когда он вышел, я подошёл к окну. В парке гуляли дети — Алексей, Ольга, Татьяна. Они смеялись. Снег скрипел под их ногами. Они не знали, что сегодня решается их судьба — и судьба их детей, и судьба детей их детей. Они просто радовались первому снегу.
Третьего этажа власти я никогда не понимал по-настоящему. Для отца промышленники были — подрядчики. Полезные, но подчинённые. Для меня — необходимость, с которой приходится договариваться. Для Алексея, боюсь, станут — хозяевами. Потому что тот, кто даёт деньги, рано или поздно начинает давать указания. И Государь, который не может содержать армию без частных займов, перестаёт быть Государем. Он становится — менеджером. Наёмным управляющим при совете директоров.
5. МОЛИТВА
Я пошёл в церковь.
Церковь в Александровском дворце — маленькая, домашняя, с иконостасом работы XVIII века и запахом ладана, который въелся в дерево за сто лет. Я люблю её. Здесь я венчался. Здесь крестили всех наших детей. Здесь я молился в августе четырнадцатого, перед тем как подписать манифест о войне.
Тогда я просил победы. Сейчас — не знаю, о чём просить.
Встал на колени перед иконой Спаса Нерукотворного. Тёмный лик, строгий, почти суровый. Смотрит прямо в душу — и не отводит глаз. На этой иконе Христос не прощает. Он — испытывает.
Я просил знака. Не вслух — про себя. Просил простого, ясного, недвусмысленного указания. Чтобы кто-то — Бог, судьба, случай — сказал: «Делай так». Или: «Не делай». Чтобы я знал. Не предполагал, не рассчитывал, не взвешивал «за» и «против» — а знал. Так, как знает плотник, куда ударить молотком. Так, как знает капитан, куда повернуть штурвал.
Но ответа не было. Тишина. Только лампада потрескивала перед иконой, и где-то за стеной — шаги прислуги.
Я стоял на коленях долго. Может быть, полчаса. Может быть, час. Ноги затекли, спина заныла. Я не двигался. Я ждал.
И вдруг — понял. Не как вспышку, не как голос. Как медленное, холодное осознание, которое поднимается откуда-то изнутри и заполняет всё.
Знаков не дают. Когда ты Государь — знаков не дают. Потому что ты сам — знак. Для других. Твои решения — вот единственный знак, который получат миллионы людей. Они посмотрят на то, что ты сделал, и скажут: «Вот. Это — воля. Это — путь. Идём».
И если ты ошибёшься — они ошибутся вместе с тобой. Если не ошибёшься — они даже не узнают, что ошибка была возможна. Они просто будут жить. Растить детей. Строить дома. И молиться Богу, который — они будут верить — хранит их Государя.
Я поднялся. Перекрестился. Вышел.
Ответ был — отсутствие ответа. И это был правильный ответ.
6. ПОДПИСЬ
Вечером я подписал.
Три указа. Первый — о начале переговоров о перемирии с Германией. Второй — о формировании правительства, ответственного перед Думой. Третий — о созыве Особого совещания по послевоенному устройству Империи.
Три подписи. «Николай» — семь букв, росчерк пера. Семь букв, которые меняют всё. Семь букв, которые через сто лет будут изучать историки — и каждый увидит в них то, что захочет увидеть. Один — предательство. Другой — спасение. Третий — неизбежность.
Когда перо оторвалось от бумаги, я почувствовал — странно — облегчение. Как будто я перестал нести что-то тяжёлое. И одновременно — пустоту. Как будто вместе с этим грузом из меня ушло что-то ещё. Что-то, что было мной.
Я — самодержец. Был. Теперь — конституционный монарх. Или — скоро буду. Или — никогда не буду, потому что «конституционный монарх» — это оксюморон в России. Власть здесь либо абсолютна, либо отсутствует. Третьего не дано.
Я подписал — и стал ждать. Чего? Не знаю. Может быть, грома с небес. Может быть, ангелов с трубами. Может быть, просто — следующего дня.
7. СНЕГ
Вечером — тишина в парке. Первый снег лежал ровно, чисто, бело — как будто сама земля хотела забыть, что было вчера, и начать заново. Я стоял у окна, смотрел, как снег заметает следы на аллее, и думал.
Вот так и моё решение. Через сто лет никто не вспомнит, что я колебался. Что я не спал ночами. Что я спорил с женой и с самим собой. Что я молился перед тёмной иконой и не получил ответа. Всё это исчезнет, как следы на аллее. Останется только факт: подписал.
И будут судить. В зависимости от того, что случится потом. А что случится потом — я не знаю. Никто не знает.
Это и есть власть. Не корона, не скипетр, не держава. Не приёмы и не парады. Власть — это принимать решения, последствия которых ты не увидишь. Сажать деревья, под которыми будут сидеть твои правнуки. Или не будут. Или деревья срубят раньше. Или они упадут сами, подгнившие изнутри.
Я не узнаю.
Алексей — может быть. Если доживёт. Если всё получится. Если Бог — тот самый, который не дал мне знака, — всё-таки хранит нашу семью не так, как хранил других, а как-то иначе. По-особенному.
Снег всё шёл. Крупные хлопья — медленные, торжественные. Как будто сама вечность спускалась на землю, укрывая её от истории.
8. ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ: ДОРОГА
Фрагмент вложен в дневник позже, другой рукой. Почерк женский, предположительно — Императрицы Александры Фёдоровны. Датировано 10 декабря 1916 г. Примечание архивиста: «Вероятно, запись под диктовку Императора, находившегося в лихорадочном состоянии».
Мне снилась дорога.
Не та дорога, что от Петербурга до Царского — гладкая, мощёная, с верстовыми столбами. Другая. Просёлок. Грязь по колено. Колея — глубокая, как шрам. По обочинам — берёзы, чёрные на сером небе, голые, мёртвые. И я иду по этой дороге. Один. Без охраны, без свиты, без шинели — в одном мундире, и холодно, холодно так, что пальцы не гнутся.
Я иду и знаю, что должен куда-то прийти. Но куда — не помню. Помню только, что это важно. Очень важно. Важнее всего, что было в моей жизни.
Дорога раздваивается. Налево — широкая, ухоженная, с колоннами и триумфальной аркой вдалеке. Направо — узкая тропа, которая уходит в лес. И на развилке стоит человек. Я подхожу ближе и вижу: это мой отец.
Он такой же, как на портрете в галерее — высокий, прямой, с тяжёлым взглядом. Только моложе. Моложе меня. Ему — тридцать? Тридцать пять? Он умер в сорок девять, но сейчас ему меньше, я точно знаю.