Желько Максимович – АИ, Николай 2. Версия 2 (страница 6)
4. СТЕНОГРАММА: ОБСУЖДЕНИЕ
Вяземский: Пётр Аркадьевич, ваша картина впечатляет. Теперь вопрос: что мы будем делать?
Ланской: Я предлагаю три шага. Не как план — как рамку. Детали должны разработать профильные ведомства.
Шаг первый: технологический суверенитет.
Ланской достаёт из папки график — увеличенную копию того самого, что лежал передо мной в ноябре шестнадцатого. Только теперь на нём — кривые не долга, а технологического разрыва.
— Вот здесь, — он проводит указкой по графику, — мы находимся сейчас. Разрыв по станкостроению с Германией — пять лет. С Америкой — десять. По авиационным двигателям — восемь и двенадцать соответственно. По радиоэлектронике — мы даже не меряли, потому что нечего мерять. У нас нет своей радиоэлектронной промышленности. Мы собираем приёмники из немецких деталей. Если завтра Германия перестанет поставлять — мы оглохнем. В прямом смысле.
Я предлагаю трёхлетнюю программу форсированной локализации. Свои станки — хотя бы базовые. Свои двигатели — хотя бы для авиации и флота. Своя нефтепереработка — мы добываем нефть, но перерабатываем хуже, чем американцы, теряя до тридцати процентов продукта. Не можем сделать сами — покупаем у Германии, но с обязательной локализацией. Никакой зависимости от американских патентов. Американский патент — это троянский конь. Сегодня он даёт вам технологию. Завтра он запрещает вам её развивать.
Вяземский: Это деньги. Большие деньги. Где брать?
Шаховской (финансы): Частично — из казны. Частично — займы. Частично — концессии. Но я согласен с Петром Аркадьевичем: если мы не сделаем этого сейчас, через десять лет мы будем покупать всё — от иголок до аэропланов. И платить не деньгами. Платить суверенитетом.
Ланской: Шаг второй: демографическая мобилизация. Сибирь и Дальний Восток должны быть заселены.
Он переходит к другой карте — восточной части Империи. Огромное пространство, закрашенное светло-зелёным. Редкие точки городов. Ещё более редкие нитки железных дорог.
— Вот это, господа, наша главная уязвимость. Не технологии. Не флот. Не тёплые порты. А вот эта пустота. — Он обводит указкой пространство от Урала до Тихого океана. — Здесь живёт пятнадцать миллионов человек. За Амуром, на китайской стороне, — сто пятьдесят миллионов. Соотношение — один к десяти. И оно ухудшается. Китайцы не пойдут на нас армией. Они пойдут крестьянами. Тысяча семей в год. Десять тысяч. Через поколение китайцы будут большинством в Приморье. И тогда им не нужна будет армия. У них будет демократическое большинство. А демократия, господа, — это способ голосованием отобрать то, что мы не защитили заселением.
— Что вы предлагаете? — спрашивает Шувалов. — Новую столыпинскую реформу?
— Больше, — отвечает Ланской. — Столыпин переселял крестьян. Я предлагаю переселять промышленность. Налоговые каникулы на десять лет для любого предприятия, построенного к востоку от Урала. Земельные гранты — не в аренду, в собственность. Бесплатный проезд для семей. Инфраструктура за счёт казны. Школы, больницы, университеты — раньше, чем заводы. Через тридцать лет там должны жить пятьдесят миллионов человек. Если мы этого не сделаем — через тридцать лет там будут жить китайцы.
Шувалов: А если они пойдут раньше?
Ланской: Поэтому третий шаг: контроль над Хартлендом.
Он возвращается к карте Евразии.
— Хартленд. Сердце Евразии. Понятие не моё — термин ввёл британский географ Маккиндер в девятьсот четвёртом году. Он сформулировал так: «Кто контролирует Восточную Европу, тот командует Хартлендом. Кто контролирует Хартленд, тот командует Мировым островом. Кто командует Мировым островом, тот командует миром». Британцы поняли это раньше нас. Именно поэтому они триста лет мешали России выходить к проливам. Именно поэтому они поддерживали Турцию. Именно поэтому они воевали с нами в Крыму. Они боялись, что мы замкнём Хартленд — и тогда острову конец.
Сейчас мы контролируем Хартленд географически. Де-факто: от Варшавы до Владивостока — наша территория и территория наших союзников. Но географический контроль — это только начало. Нужен контроль экономический: единая валюта, единые стандарты, единая система безопасности. Нужен контроль инфраструктурный: железные дороги, трубопроводы, телеграф, потом — радио. Нужен контроль когнитивный: свои университеты, свои научные школы, своя повестка. Мы должны перестать думать о себе как о «мосте между Европой и Азией». Мост — это то, по чему ходят другие. Мы должны стать центром. Центр не соединяет. Центр притягивает.
Николай II: Вы предлагаете Империи стать крепостью?
Ланской: Крепость — это оборона, Ваше Величество. Крепость сидит за стенами и ждёт, пока враг подойдёт. Я предлагаю другое. Пан-регион — это не крепость. Это магнитное поле. Мы не обороняемся — мы притягиваем. Мы создаём пространство, в котором наши правила выгоднее чужих. Наш рубль — стабильнее доллара, потому что обеспечен не флотом, а ресурсами. Наш транзит — быстрее морского, потому что железная дорога короче океанского пути. Наше гражданство — привлекательнее, потому что мы предлагаем не колониальное подданство второго сорта, а имперское гражданство с правами. Кто хочет — присоединяется. Кто не хочет — остаётся на периферии. Но периферия всегда платит больше.
Гирс (дипломатия): А как отреагирует Берлин? Германия — наш партнёр, но партнёрство с Германией всегда было союзом льва и тигра. Лев и тигр могут охотиться вместе. Но они никогда не будут спать в одной клетке.
Ланской: Германия — часть пан-региона. Не ядро. Ядро — мы. Германия получает доступ к нашим ресурсам и нашему рынку. Мы получаем доступ к немецким технологиям. Это асимметричный обмен, но он выгоден обеим сторонам — пока мы сильнее. Если мы ослабнем, Берлин попытается стать ядром сам. Поэтому ослабнуть мы не имеем права.
5. ПАУЗА
В этом месте стенограмма фиксирует «паузу, 18 секунд». Восемнадцать секунд — по стенограмме это одна строчка. В реальности — вечность.
Я смотрю на карту. Синие булавки — это не просто точки на бумаге. Это заводы, гарнизоны, железнодорожные узлы, нефтяные вышки, телеграфные линии. Это люди — миллионы людей, которые никогда не узнают имени Ланского, но будут жить в мире, который он придумал. Это мой сын Алексей — ему двадцать семь, он уже генерал-губернатор Дальнего Востока, он присылает мне телеграммы из Владивостока, и в каждой — тревога. «Китайцев всё больше». «Японцы наращивают флот». «Нужны люди». «Нужны деньги». «Нужно время».
Я думаю: Ланской предлагает план на тридцать лет. Мне — шестьдесят четыре. Я не увижу конца этого плана. Я увижу только начало. Как с тем снегом в Царском Селе: я подписал указы — и следы замело. Я не узнаю, правильным ли было решение. Я узнаю только, что решение было принято.
История — странный собеседник. Она говорит с нами через последствия, но последствия приходят слишком поздно. К тому моменту, когда ты понимаешь, что ошибся, ты уже мёртв. Или — что ещё хуже — ты ещё жив, но исправить ничего нельзя.
Я вспоминаю тот сон — дорога, отец на развилке. «Ты заплатишь всем». Может быть, плата — это именно это. Знать, что ты строишь дом, в котором никогда не будешь жить. Сажать дерево, под которым будут сидеть чужие правнуки. И верить, что они вспомнят тебя добром — хотя скорее всего они даже не будут знать твоего имени. Или будут знать — но как строчку в учебнике. «Николай II, последний самодержец и первый конституционный монарх». Последний и первый. Уже и не то и не другое.
Восемнадцать секунд. Я перевожу взгляд с карты на Ланского. Он ждёт. Он умеет ждать. Этому я научился у него: ждать, когда говорит Государь, — но не потому, что ждёшь приказа. А потому, что знаешь: Государь сейчас думает. И дума его — часть процесса.
— Хорошо, — говорю я. — Готовьте программу. Вяземский — промышленность. Шувалов — армия. Ланской — стратегическое обоснование. Осенью представьте на утверждение.
Кивки. Шорох блокнотов. Заседание продолжается.
6. ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ: ХАРТЛЕНД
Фрагмент записан рукой Императора на отдельном листе, вложен в тетрадь № 103. Бумага — бланк Имперского стратегического совета. Почерк — быстрый, небрежный, с помарками. Предположительно — запись сделана сразу после пробуждения, в ночь с 12 на 13 марта 1932 г.
Мне снова снилась карта. Та самая — живая, дышащая.
Я стою перед ней один. За окнами — ночь, но карта светится изнутри, как витраж в церкви. Границы пульсируют. Цвета меняются. Я смотрю на Хартленд — и вижу, как из него расходятся линии. Не синие булавки Ланского — что-то другое. Линии силы. Они текут, как вода, — всегда вниз, всегда туда, где меньше сопротивление. И я вдруг понимаю: Хартленд — это не место. Хартленд — это направление. Он там, куда течёт сила.
Сейчас сила течёт к нам. Мы — низина, мы собираем ручьи. Но я смотрю — и вижу, как рельеф меняется. Медленно-медленно, как во сне — то есть во сне внутри сна. Через сто лет Хартленд будет не здесь. Через двести — где-то ещё. И все наши усилия — построить пан-регион, заселить Сибирь, замкнуть границы — это попытка сделать рельеф постоянным. Остановить течение. Превратить реку в озеро.
Но реку нельзя превратить в озеро. Можно только направить её в нужное русло. И то — на время. Потому что вода всегда находит путь вниз.