Желько Максимович – АИ Биополитика (страница 4)

— В 2034 году, — начал он, — когда Глобальный Экономический Совет принимал решение о внедрении системы Оптимизации, велась стенограмма. Официальная. — Он поднял один лист. — Вот она. Вы можете найти её в открытом доступе.

Он положил лист на стол.

— Но была и вторая запись. Неофициальная. — Второй лист. — Её делал технический секретарь заседания. Случайно забыл выключить резервный диктофон. Запись обнаружили только в 2051 году, через семнадцать лет.

— И что в ней? — не выдержала Анастасия.

— Правда. — Кириллов разложил листы перед собой. — Официальная стенограмма говорит: -Система Оптимизации была принята единогласно после конструктивной дискуссии о благе человечества-. Неофициальная...

Он надел очки и начал читать:

— -Председатель Вэй: Господа, прекратим лицемерие. Нам нужно избавиться от трёх миллиардов человек. Вопрос не -правильно ли это-, а -как сделать это без бунтов-.

Делегат Шмидт: Вы предлагаете геноцид?

Председатель Вэй: Я предлагаю само геноцид. Пусть они убивают себя сами. Мы просто создадим условия.

Делегат Кумар: это невозможно. Люди инстинктивно цепляются за жизнь.

Председатель Вэй: не когда жизнь становится невыносимой. Не когда зеркало каждый день говорит им: ты лишний. Мы не построим лагеря. Мы построим систему, где человек сам подпишет согласие на смерть. И поблагодарит нас за возможность-.

Кириллов поднял глаза. Студенты сидели неподвижно.

— Это продолжалось два часа. Они обсуждали, как заставить людей добровольно умирать. Разрабатывали психологические механизмы. Тестировали формулировки. -Добровольный Переход- звучит лучше, чем -добровольное самоубийство-. -Достойное завершение- — лучше, чем -эвтаназия по экономическим причинам-.

— Это... — Дмитрий нашёл голос. — Это подделка. Провокация. Наверняка.

— Подделка? — Кириллов улыбнулся устало. — Запись прошла двенадцать независимых экспертиз. Голосовой анализ подтвердил подлинность. Документ рассекречен официально в 2051-м. Но его не включили в учебники. Как вы думаете, почему?

Тишина.

— Потому что правда неудобна, — ответил сам себе Кириллов. — Потому что система, построенная на лжи, не может позволить себе честность.

Елена медленно подняла руку.

— Профессор, даже если это правда... разве результат не оправдывает метод? Планета была на грани коллапса. Население сократилось. Экологический баланс восстановлен. Мы живём в стабильном, эффективном обществе.

— Мы живём, — кивнул Кириллов. — Вы, Елена, с индексом 89, живёте очень хорошо. Вопрос: за чей счёт?

Он подошёл к доске и написал мелом: 1,2 МИЛЛИАРДА.

— Это официальная цифра сокращения населения с 2034 по 2040 год. Шесть лет. Двести миллионов смертей в год. — Он повернулся. — Как вы думаете, все ли из этих людей действительно выбрали Добровольный Переход?

Анастасия открыла рот, закрыла, открыла снова.

— Учебник говорит...

— Учебник врёт. — Кириллов перебил её спокойно, почти ласково. — Не искажает. Не приукрашивает. Врёт откровенно.

Он достал ещё один документ.

— Это статистический отчёт Центров Достойного Завершения за 2038 год. Внутренний, не для публикации. Знаете, что самое интересное? 41% людей, подписавших согласие на Переход, отзывали его в последний момент. Знаете, что происходило дальше?

Никто не ответил.

— Их убеждали снова. Если не помогало — признавали -психологически нестабильными- и переводили в закрытые Зоны Ожидания. Где условия были таковы, что через три-шесть месяцев человек подписывал согласие повторно. Добровольно. Технически.

Дмитрий встал.

— Профессор, это... это клевета на государственную систему. Я обязан доложить...

— Кому? — Кириллов посмотрел на него. — Своему отцу? Тому самому, кто разрабатывал алгоритмы распределения ресурсов? Алгоритмы, которые определяют, сколько калорий получает человек с индексом 25? Ровно столько, чтобы не умереть сразу, но достаточно мало, чтобы захотеть умереть через полгода?

Дмитрий побледнел.

— Садись, Дмитрий, — тихо сказал Кириллов. — Я не закончил.

Студент медленно опустился на стул.

Часть третья: Вопрос без ответа

Кириллов вернулся к окну. За стеклом мир был прекрасен и правилен. Город категории А.

— Меня зовут Алексей Игоревич Кириллов, — сказал он, глядя на свое отражение. — Индекс 87. Категория А-2. Профессор истории. Доступ к архивам. Доступ к правде. — Он повернулся. — Мой отец был категории В-1. Индекс 22. Учитель литературы. Система решила, что литература — нефункциональна. Его уволили в 2036-м. Два года он жил на минимальном пайке. В 2038-м подал заявку на Добровольный Переход.

Аудитория замерла.

— Я был студентом. Мне было двадцать три. Я пришёл к нему за день до процедуры. Спросил: -Папа, ты правда хочешь этого? - Знаете, что он ответил?

Кириллов провёл рукой по лицу. Голос дрогнул впервые за всю лекцию.

— Он сказал: -Хочу ли я? Нет, Лёша. Я хочу жить. Хочу читать Пушкина по утрам. Хочу видеть, как ты защищаешь диссертацию. Но этот мир больше не хочет меня. И я так устал доказывать ему, что имею право существовать. Так устал видеть это число на браслете. 22. Двадцать два. Меньше, чем стоит билет в театр, где я когда-то водил твою мать-. — Пауза. — Он умер на следующий день. Под -Лунный свет- Дебюсси. В красивой комнате с видом на море. Добровольно.

Анастасия плакала. Тихо, почти беззвучно. Несколько других студентов отводили глаза.

— Вы знаете, что я сделал после его смерти? — Кириллов улыбнулся горько. — Получил компенсацию. Пятьдесят тысяч ЭРублей. Погасил ипотеку. Купил новую квартиру в районе категории А. Поднял свой индекс — доступ к ресурсам влияет на рейтинг. Стал профессором. Преподаю историю системы, которая убила моего отца.

— Почему? — выдохнула Елена. — Почему вы...

— Потому что альтернатива — стать как он. — Кириллов жёстко. — Потому что я трус, Елена. Потому что, когда выбор между жизнью и принципами, большинство выбирает жизнь. Потому что система построена так, что сопротивление равносильно самоубийству.

Он вернулся к доске и написал под цифрой вопрос:

СТОИЛА ЛИ ЭФФЕКТИВНОСТЬ 1,2 МИЛЛИАРДА ЖИЗНЕЙ?

— Учебник говорит: да. Старые гуманистические ценности неприменимы. Спасение цивилизации. — Он обвёл вопрос мелом. — Я говорю: не знаю. И это честный ответ. Потому что я живу в мире, купленном кровью моего отца. И каждое утро смотрю на зелёный браслет, спрашивая себя: заслужил ли я его? Или просто оказался на правильной стороне геноцида?

Дмитрий поднял руку. На этот раз без агрессии.

— Профессор... что вы хотите от нас? Мы не выбирали эту систему. Мы родились в ней.

— Я хочу, — Кириллов медленно, — чтобы вы задавали вопросы. Неудобные. Опасные. — Он обвёл взглядом аудиторию. — Потому что в день, когда вы перестанете спрашивать -правильно ли это-, вы станете соучастниками. В день, когда примете ложь учебника как истину, система окончательно победит.

— Но, если мы начнём сомневаться, — тихо сказала Анастасия, — это понизит наш индекс. Несогласие отслеживается. Критическое мышление маркируется как дестабилизирующий фактор.

— Знаю. — Кириллов кивнул. — И это самый страшный механизм системы. Она наказывает за мысль. За сомнение. Превращает людей в автоматы, боящихся собственных вопросов. — Он посмотрел на зелёные браслеты студентов. — Вы сейчас думаете: стоит ли рисковать индексом ради абстрактной правды? Правильный вопрос. У меня нет ответа.

Повисла долгая, тягучая тишина.

Наконец Елена заговорила:

— А если... если мы промолчим? Если забудем эту лекцию? Притворимся, что не слышали?

— Тогда ничего не изменится. — Кириллов пожал плечами. — Система останется. Новые миллионы станут избыточными. Индексы будут падать. Центры Достойного Завершения продолжат работу. — Он собрал свои бумаги. — И через двадцать лет вы будете стоять перед своими студентами, рассказывая красивую ложь из учебника, чувствуя, как что-то гниёт внутри.

Он направился к двери, остановился на пороге.

— Но, если хоть один из вас, хоть раз, столкнувшись с человеком в сером браслете, посмотрит на него не как на цифру, а как на человека... — Кириллов замолчал. — Тогда, может быть, мой отец умер не совсем зря.

Дверь закрылась.

Двадцать пять студентов категории А сидели неподвижно. Некоторые смотрели на доску, где всё ещё горел мелом вопрос. Некоторые на свои браслеты. Некоторые в пустоту.

Анастасия первая заговорила:

— Что мы будем делать?

Никто не ответил.