Желько Максимович – АИ Биополитика (страница 3)

— А вы? — парировал Вэй.

Фишер усмехнулась.

— Я верю в данные. Данные показывают, что люди способны адаптироваться к чему угодно, если процесс достаточно постепенный. Лягушка в кипятке, помните? Температуру повышаешь медленно — она не прыгает. Просто... варится.

— Поэтично, — заметил Вэй.

— Практично, — поправила она. — Ваша система сработает, если будет выглядеть как выбор. Люди проглотят что угодно, если поверят, что это их решение.

— Именно поэтому вы здесь, доктор Фишер.

Она кивнула.

— Знаете, что меня удивляет? — продолжила она. — Не то, что мы это делаем. А то, как легко мы к этому пришли. Полвека назад эта идея вызвала бы бурю. Сегодня — семь секунд паузы и согласный кивок.

— Мир изменился.

— Нет, — возразила Фишер. — Мы изменились. Мир просто дал нам повод снять маски.

Вечером Вэй вернулся в гостиницу.

Его номер был на восемнадцатом этаже — окна выходили на город, тысячи огней в темноте. Где-то там внизу жили восемь миллиардов человек, большинство из которых не знали, что сегодня двенадцать человек в башне решили их судьбу.

Он налил себе виски, сел в кресло, достал из кармана фотографию. Дочь, десять лет, смеётся на качелях. Снимок был сделан три года назад, до развода.

— Прости, Мэй, — сказал он пустой комнате. — Я строю тебе будущее. Надеюсь, ты его простишь.

Телефон завибрировал. Сообщение от секретаря: -Голосование назначено на завтра, 10:00. Прогноз: 9 за, 3 против-.

Девять за. Достаточно.

Вэй допил виски, посмотрел на фотографию ещё раз, затем перевернул её лицом вниз на столике.

Некоторые вещи легче делать, не глядя в глаза.

На следующее утро система была одобрена.

Протокол GES-2034-09 засекретили на полвека. К тому времени, когда его рассекретят, мир уже будет другим. Или его не будет вовсе.

Родригес голосовал против. Через два года его нашли мёртвым в номере отеля в Сан-Паулу. Официально — сердечный приступ. В руке он сжимал распечатку протокола.

Делегат Кумар дожил до 2051 года. Перед смертью он сказал внуку: -Я помогал строить ад, думая, что строю рай. Не повторяй моих ошибок-.

Шмидт стал министром эффективности в Германии. Его индекс был 94 — один из высших в стране. Он умер в 2048-м, окружённый почестями и наградами. В его дневнике, найденном после смерти, была одна запись, повторяющаяся на каждой странице: -Прости. Прости. Прости-.

А председатель Вэй?

Он исчез в 2042 году. Официально — ушёл на покой. Неофициально — его видели в монастыре в Тибете, где он провёл последние годы жизни в молчании.

Перед исчезновением он написал письмо дочери. Мэй получила его через десять лет после его смерти.

В письме была одна строчка:

-Я выбрал вид. Надеюсь, ты простишь, что не выбрал людей-.

[ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВИСТА, 2084 год]

Протокол GES-2034-09 рассекречен согласно сроку давности. К моменту публикации население Земли составляло 4,2 миллиарда человек — ровно половину от пика 2031 года.

Система Оптимизации официально отменена в 2067 году после Трибунала в Гааге. Но её последствия — браслеты, категории, индексы — стали частью коллективной травмы, которую человечество будет залечивать ещё столетия.

Вопрос не в том, почему они это сделали.

Вопрос в том, почему мы позволили.

И в том, что мы сделаем, если история попытается повториться.

ГЛАВА 9: УРОК ИСТОРИИ

Часть первая: Аудитория 4-А

Профессор Кириллов стоял у окна, глядя на безупречно геометричные линии университетского городка. За стеклом простиралась Москва образца 2043 года — город зелёных крыш, вертикальных садов и абсолютной предсказуемости. Никакого хаоса. Никакой избыточности.

— Откройте учебники на странице 147, — произнёс он, не оборачиваясь. — Глава седьмая. Великая Оптимизация.

Двадцать пять студентов категории А повиновались синхронно. Шелест страниц. Запах новой бумаги — привилегия высшей категории. Их браслеты светились ровным зелёным, как светофоры на пустой дороге.

Кириллов знал их наизусть, хотя преподавал в этой группе всего два месяца. Анастасия Волкова, первый ряд — индекс 94, дочь главного архитектора городской инфраструктуры. Дмитрий Соловьёв, третий ряд у окна — 91, сын разработчика алгоритмов распределения ресурсов. Елена Крылова, второй ряд по центру — 89, её мать возглавляла Комитет по Социальной Гармонии.

Все правильные. Все эффективные. Все совершенно одинаково смотрели на него в ожидании знаний, которые подтвердят правильность мира.

— Кто может сформулировать суть Кризиса Избыточности? — спросил Кириллов, наконец поворачиваясь к аудитории.

Руки взметнулись вверх. Он выбрал Анастасию — не потому, что хотел, а потому что она всегда первая.

— Технологический прогресс обесценил человеческий труд, профессор. Автоматизация создала ситуацию, когда большая часть населения перестала быть экономически востребованной. — Она говорила тоном, которым читают таблицу умножения. — Общество столкнулось с выбором: либо признать реальность и оптимизировать, либо позволить неэффективности разрушить цивилизацию.

— Правильно. — Кириллов сделал паузу. — А теперь скажите мне, Анастасия: что чувствовали люди, которых объявили избыточными?

Она моргнула. Вопрос не был в программе.

— Не понимаю вопроса, профессор.

— Что они чувствовали. Когда узнавали, что их жизнь оценена в 23 балла. Что их работа больше не нужна. Что их существование — обуза для общества.

В аудитории повисла тишина. Неловкая, как незваный гость.

— Ну... — Анастасия подбирала слова. — Полагаю, это было тяжело. Но система предлагала поддержку. Психологическую помощь. Центры адаптации.

— Центры адаптации к собственной ненужности? — уточнил Кириллов.

Дмитрий Соловьёв поднял руку.

— Профессор, с уважением, но разве мы не проходили это на прошлой неделе? Старые гуманистические ценности были продуктом эпохи изобилия. Когда ресурсов хватало на всех, можно было позволить себе роскошь считать всех равными. Но реальность изменилась. Приспособление — признак разума.

— Приспособление, — медленно повторил Кириллов. — Интересное слово. Скажите, Дмитрий, как выглядит приспособление человека к мысли, что он лишний?

— Это не -лишний-, профессор. Это -экономически нецелесообразный-. Разница в формулировке критична для...

— Для чего? — перебил Кириллов резче, чем собирался. — Для того, чтобы легче было смириться? Чтобы формулировка маскировала суть?

Студенты переглянулись. Что-то было не так. Профессор Кириллов никогда не повышал голос. Никогда не отклонялся от программы.

Елена Крылова — самая проницательная из группы — сощурилась, изучая его.

— Профессор, — осторожно начала она, — вы задаёте вопросы, которых нет в методических материалах. Это... преднамеренно?

Кириллов посмотрел на неё. Умная девушка. Слишком умная, чтобы просто повторять заученное.

— Преднамеренно, — кивнул он. — Потому что сегодня мы отклонимся от программы. Сегодня я расскажу вам то, чего нет в учебнике.

Двадцать пять пар глаз уставились на него. Некоторые с любопытством. Некоторые с опаской.

— Закройте учебники, — сказал Кириллов. — То, что я собираюсь рассказать, не записывайте. Просто слушайте.

Часть вторая: Не включённый фрагмент

Кириллов достал из портфеля папку. Старую, картонную — такие перестали производить лет пятнадцать назад. Внутри лежали распечатки. Бумажные. Анахронизм в цифровую эпоху.