Желько Максимович – АИ Биополитика (страница 2)

29.

Что если она его снимет? Что если просто... перестанет играть?

Но браслет нельзя было снять. Он был оснащён биометрическим замком и датчиком взлома. Попытка удаления — немедленный перевод в категорию В с принудительной изоляцией.

Марта засмеялась. Тихо, безумно. Система думала обо всём. Создатели предусмотрели каждую лазейку.

— Смешно, да?

Голос заставил её вздрогнуть. Она обернулась. На другом конце скамейки сидел мужчина лет шестидесяти в потёртой куртке. Серый браслет. Он смотрел в пустоту перед собой.

— Я не заметила вас, — сказала Марта.

— Никто не замечает. Мы же прозрачные. Индекс двадцать три. — Он повернулся к ней, и Марта увидела лицо, изборождённое морщинами усталости. — Вы новенькая. По глазам вижу. Ещё не привыкли быть призраком.

— Не собираюсь привыкать.

Мужчина усмехнулся.

— Все так говорят. Первые три месяца. Потом ломаются. Система очень терпелива. Она не бьёт. Она просто... давит. Медленно. Каждый день отнимает по крупице. Работу. Достоинство. Надежду. И в один прекрасный день ты просыпаешься и понимаешь — проще умереть. — Он замолчал. — Моя жена выбрала Переход. Полгода назад. Индекс восемнадцать. Сказала, что устала быть грузом.

— Вы не остановили её?

— Как? — Мужчина посмотрел на неё. — Она была права. Мы оба это знали. Тридцать пять тысяч помогли нашему сыну. Он перешёл в Б-1. Теперь у него есть шанс. — Голос его дрогнул. — Она купила ему шанс своей смертью.

Марта молчала. Что можно сказать на это?

— Знаете, что самое страшное? — продолжил мужчина. — Не то, что она умерла. А то, что я понимаю логику. Система права. Мы действительно лишние. Нас слишком много. Ресурсов слишком мало. И если кто-то должен уйти... почему не мы? Мы же ничего не создаём. Только потребляем. — Он встал. — Скоро и я пойду. Индекс падает. Осталось месяца два. Может, меньше.

— И вы просто... смиритесь?

Мужчина пожал плечами.

— А какой выбор? Бороться? С кем? С алгоритмом? С математикой? Система не злая. Она просто есть. Как гравитация. — Он посмотрел на неё последний раз. — Берегите себя, девушка. И не тратьте время на иллюзии. Архив Несогласных — это сказка. Для таких, как мы, нет архивов. Только забвение.

Он ушёл, растворившись в сумерках. Марта осталась одна.

-Архив Несогласных — это сказка-.

Но отец не верил в сказки. Он был историком. Он верил в документы. В факты. В память.

-Они не могут отнять у тебя память-.

Марта достала телефон и открыла фотографии. Пролистала до старых снимков. Отец. Улыбающийся, живой, настоящий. До браслета. До системы. До того, как мир решил, что люди — это числа.

И вдруг она увидела. На заднем плане одной фотографии, за плечом отца. Книжная полка. А на ней — корешок книги с надписью: -Н-.

Просто -Н-.

Марта увеличила фото. Надпись стала чётче. Не -Н-. -НС-.

Несогласные.

Сердце забилось быстрее. Браслет зафиксировал всплеск. Где-то в дата-центре алгоритм отметил аномалию.

Марта встала и пошла к выходу из парка. Быстро. Ей нужно было попасть домой. Найти эту книгу. Понять, что отец пытался ей сказать.

За её спиной, в темноте парка, на скамейке, где она сидела, что-то тихо пискнуло. Микрофон. Скрытый в дереве. Запись отправлена в Центр Превентивной Безопасности.

Система наблюдала. Всегда.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

СУБЪЕКТ: СОКОЛОВА М.И.

ИНДЕКС: 29 → 27

ПРИЧИНА КОРРЕКЦИИ: Отклонение от оптимального маршрута. Биометрические показатели стресса. Контакт с субъектом низкой категории (индекс 23). Упоминание запрещённого термина (-Архив Несогласных-) в радиусе активного наблюдения.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: Усиленный мониторинг. Рассмотреть вопрос о превентивном переводе в категорию В.

ГЛАВА 9: АРХИТЕКТУРА НЕИЗБЕЖНОГО

Женева, 3 сентября 2034 года

Зал заседаний на тридцать втором этаже напоминал операционную — стерильный, залитый холодным светом, лишённый всего, что могло бы напомнить о человеческом тепле. Председатель Вэй смотрел на экран планшета, где столбцы цифр складывались в диаграммы краха. За окном Женевское озеро отражало сентябрьское небо, безразличное к тому, что происходило в башне из стекла и стали.

Двенадцать делегатов. Двенадцать стран. Двенадцать способов сказать одно и то же: мир сломался, и никто не знает, как его починить.

— Коллеги, — голос Вэя был ровным, почти монотонным, как у человека, привыкшего скрывать эмоции за техническими формулировками, — перед нами кризис беспрецедентного масштаба. Автоматизация уничтожила шестьдесят процентов рабочих мест за десятилетие. Безусловный доход не работает. Люди деградируют без цели.

Он сделал паузу, давая словам осесть. В зале пахло кофе и чем-то ещё — металлическим привкусом тревоги, который невозможно проветрить.

Делегат Шмидт откашлялся. Немец всегда откашливался перед тем, как произнести что-то неприятное, словно пытался физически вытолкнуть слова, застрявшие в горле.

— Социальные программы обходятся в триллионы, — сказал он, и его акцент сделал цифру ещё более угрожающей. — Молодёжь не создаёт семьи. Рождаемость коллапсирует везде, кроме беднейших регионов. Парадокс: те, кто не может прокормить детей, рожают. Те, кто может, — отказываются.

— У нас восемьсот миллионов экономически невостребованных, — вступил Кумар, индийский представитель с усталыми глазами человека, который слишком много видел. — Они существуют на минимальном потреблении, но не умирают. Это новая реальность. Они не голодают, не бунтуют, не создают ничего. Просто... есть. Как биомасса.

Вэй кивнул. Он ждал этого момента — когда все выложат свои карты на стол, и можно будет назвать вещи своими именами.

— Господа, — он сложил руки на столе, пальцы переплелись с точностью механизма, — давайте называть вещи своими именами. У человечества появился избыток...

Пауза. Семь секунд тишины, в которой каждый присутствующий успел подумать о том, что будет дальше, и понять, что возврата не будет.

— ...населения.

Слово повисло в воздухе. Избыток. Surplus. Как избыток товара на складе, как бракованная продукция, как то, что нужно списать.

— Мы можем управлять этим процессом, — продолжил Вэй, — или позволить хаосу взять верх. Третьего не дано.

Шмидт наклонился вперёд. Его лицо было бледным, но глаза горели любопытством учёного, наблюдающего за опасным экспериментом.

— Что вы предлагаете?

Вэй провёл пальцем по экрану. На стене вспыхнула презентация — схемы, графики, модели. Всё выглядело научно, объективно, словно речь шла не о жизнях, а о логистике.

— Систему добровольной стратификации, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Категории эффективности. Дифференцированный доступ к ресурсам. Стимулирование... естественного сокращения.

На экране появились три цвета: зелёный, синий, серый. Три уровня. Три судьбы.

Делегат Родригес вскочил так резко, что его стул опрокинулся.

— Это евгеника в новой обёртке! — его голос дрожал от гнева, но в этой дрожи слышалось что-то ещё — страх. Страх человека, который понимает, что проиграл спор до того, как начал его.

Вэй посмотрел на бразильца с чем-то вроде сочувствия. Сочувствия палеонтолога к вымирающему виду.

— Это выживание цивилизации, — сказал он мягко, почти ласково. — Альтернатива — войны за ресурсы и глобальный коллапс. Вы предпочитаете хаос? Миллиарды мёртвых от голода и насилия? Или управляемый переход к новой модели?

Родригес открыл рот, но слов не нашлось. Он медленно опустился обратно на стул.

— Материал засекречен на пятьдесят лет согласно Протоколу GES-2034-09, — добавил Вэй, и эта фраза была как последний гвоздь в крышку гроба.

Перерыв объявили через два часа.

Вэй стоял у окна, глядя на озеро. Рядом подошла Элизабет Фишер, психолог-консультант совета, женщина с короткими седыми волосами и взглядом, который видел слишком много.

— Вы действительно верите в то, что сказали? — спросила она тихо.