Желько Максимович – АИ Биополитика (страница 5)

Потому что впервые в жизни правильного ответа не было.

Эпилог: Три недели спустя

Профессора Кириллова уволили -по собственному желанию-. Его индекс упал до 54 за три дня после лекции — восемь студентов подали жалобы в административный комитет. Распространение исторических материалов, не утверждённых образовательным стандартом. Подрыв социальной стабильности.

Ему предложили Добровольный Переход. Он отказался. Его перевели в Зону Ожидания № 12, Псковская область.

Из двадцати пяти студентов группы 4-А семнадцать продолжили обучение как ни в чём не бывало. Сдали экзамен по истории на отлично, ответив ровно то, что написано в учебнике.

Пятеро перевелись в другие вузы. Причины не указали.

Трое — Анастасия Волкова, Елена Крылова и, как ни странно, Дмитрий Соловьёв — начали задавать вопросы. Сначала осторожно. Потом громче.

Их индексы начали падать.

Но они продолжали.

Потому что некоторые вопросы, однажды заданные, невозможно не задать.

Даже когда браслет меняет цвет с зелёного на синий.

Даже когда система показывает зубы.

Даже когда знаешь, что впереди — серый.

[ДОКУМЕНТ НАЙДЕН В АРХИВЕ НЕСОГЛАСНЫХ, 2056 г. АВТОР: АНАСТАСИЯ ВОЛКОВА, ИНДЕКС 31, КАТЕГОРИЯ В-1. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО.]

ГЛАВА 9. АРХИТЕКТУРА ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Из подпольного блога -Свидетель-

Местоположение скрыто, 22 июня 2041 г.

Анна пришла ко мне в четверг. Я помню день, потому что по четвергам доставляют синтетический белок — категория В-1 получает его раз в неделю, и она принесла свою порцию в качестве платы. За чай. За разговор. За свидетеля.

Она держала в руках брошюру.

Я видел эти брошюры раньше. Глянцевая бумага, недоступная для Серых браслетов. Фотографии людей на закате — все они улыбаются той особенной улыбкой, которую вырабатывают годы работы с изображениями. Пастельные тона. Шрифт без засечек, успокаивающий. -Центр Достойного Завершения Нордхавен-. Логотип — стилизованная птица, устремлённая к солнцу.

-Читала? - — спросил я.

Анна кивнула. Её пальцы мяли край страницы, и я подумал, что этот маленький жест разрушения — единственное сопротивление, на которое она сейчас способна.

-Там написано, что я приму решение в атмосфере заботы и понимания, — сказала она тихо. — Что процедура займёт восемь минут. Что я засну под музыку по моему выбору. Что последнее, что я увижу — будет видом на океан через панорамное окно-.

Я налил чай. Настоящий, не из пайка — последние граммы, привезённые из прошлой жизни, когда я ещё мог позволить себе покупки вне распределительной системы.

-Компенсация — пятьдесят тысяч ЭРублей, — продолжила Анна. — Переводится на счёт семьи в течение трёх рабочих дней. Это... это может изменить жизнь Лёши. Мой сын. Ему двадцать три. Индекс тридцать один. Ещё год — и он скатится в категорию В-.

-Если получит деньги, сможет заплатить за переквалификацию-, — закончил я за неё.

Она посмотрела на меня благодарно, будто я избавил её от необходимости произнести это вслух.

Мы сидели молча. За окном моего подвала — а я живу в подвале уже полгода, с тех пор как индекс упал до двадцати двух — слышались редкие шаги. Вечер пятницы, но улицы пусты. Серые не выходят без нужды. Зачем? Магазины для А-категории закрыты для нас автоматическими турникетами. Парки требуют входного сбора. Даже библиотека — последний бесплатный остров — теперь проверяет браслеты и пускает В-категорию только в читальный зал № 4, где книги пахнут плесенью и отчаянием.

-Знаешь, что самое странное? - — сказала Анна внезапно. -Я учила детей тридцать два года. Историю. Показывала им, как люди боролись за свободу, за достоинство, за право просто существовать. Рассказывала о тех, кто шёл на смерть, но не соглашался с несправедливостью-.

Она подняла на меня глаза — карие, когда-то живые, теперь застеленные какой-то внутренней пеленой.

-А теперь я сижу здесь и считаю. Пятьдесят тысяч. Минус налог — сорок три. Переквалификация стоит двадцать. Останется двадцать три на жизнь, пока он ищет работу. Может, год. Может, полтора. За это время индекс может подняться. Может-.

-Может-, — повторил я.

-Они же не заставляют меня, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная нота — не оправдания, но объяснения. — Никто не держит пистолет у виска. Это мой выбор-.

И вот здесь я должен был сказать правду. Я должен был произнести слова, которые пишу сейчас в этот блог, рискуя быть найденным. Потому что меня действительно ищут — вчера видел дрон, зависший над соседним кварталом слишком долго. Потому что двести тысяч человек читают меня в теневой сети, и кто-то из них обязательно окажется информатором. Потому что говорить правду в этом мире — это форма самоубийства.

Но другой у меня нет.

-Анна, — сказал я. — Это не выбор. Это архитектура-.

Она не поняла. Я видел это по её лицу.

-Система не использует насилие, — продолжил я. — Ей не нужно. Она создаёт условия, при которых смерть становится рациональным решением. Понимаешь разницу? Не принуждение. Рациональность-.

Я придвинулся ближе, понизив голос, хотя в подвале, кроме нас, никого не было.

-Они урезают паёк, но не до голодной смерти — этого было бы слишком много. Просто до хронического дефицита калорий. Ты не умираешь, но постоянно устаёшь. Мыслишь медленнее. Сопротивление требует энергии, которой у тебя нет-.

Анна слушала, её чай остывал.

-Они переселяют в Зоны Ожидания — но не концлагеря, упаси боже. Просто бараки на окраине. Медпункт работает. Два часа в неделю. Если заболеешь в остальное время — твоя проблема-.

-Они изолируют тебя социально. Твои старые друзья — категории А и Б — постепенно перестают отвечать на сообщения. Не из жестокости. Из практичности. Контакты с В-категорией снижают их собственный индекс. Алгоритм учитывает социальные связи. Зачем рисковать? -

Я достал свой планшет — древний, трещина через весь экран — и показал ей статистику, которую собирал месяцами.

-Смотри. В 2039 году, когда только ввели Добровольный Переход, согласие дали четыре процента В-категории. В 2040-м — четырнадцать. В этом году — тридцать семь. Прогрессия не линейная. Она экспоненциальная-.

-Почему? - — прошептала Анна.

-Потому что система обучается. Она анализирует, какие условия наиболее эффективно приводят к -добровольному- решению. И воспроизводит их. Это оптимизация в чистом виде. Не геноцид — геноциду нужны палачи. Это... автоматизированное самоуничтожение-.

Я перевернул страницу в своих заметках.

-Средний срок от получения брошюры до подачи заявки — восемьдесят четыре дня для женщин, шестьдесят семь для мужчин. Знаешь почему разница? Женщины дольше держатся за социальные связи, за надежду на изменение. Мужчины быстрее принимают вердикт системы как объективную реальность-.

-Но самое гениальное, — продолжил я, чувствуя, как поднимается старая ярость, которую я научился прятать, — это компенсация. Пятьдесят тысяч ЭРублей. Они делают твою смерть полезной. Не просто уход — но вклад. Последний акт заботы о близких. Они превращают самоубийство в жертвенность. В благородство-.

Анна плакала тихо. Слёзы капали на глянцевую брошюру, размывая улыбки людей на закате.

-Я не хочу умирать, — сказала она. — Но я не вижу другого пути-.

И вот это — самое страшное. Не то, что система убивает. А то, что она заставляет тебя самого прийти к выводу, что ты должен умереть. Не под дулом пистолета. Под весом калькуляции.

Ты становишься своим собственным палачом. И даже благодаришь систему за возможность.

Анна ушла в десять вечера. Забрала брошюру. Я не просил её остаться. Не предлагал альтернатив, потому что их нет. Зоны Ожидания? Медленная смерть от пневмонии. Подполье? У меня самого индекс двадцать два, и каждый день я просыпаюсь с мыслью: сколько ещё продержусь?

Я не знаю, какое решение она примет. Но знаю статистику.

Восемьдесят четыре дня.

Две тысячи шестнадцать часов.

Сто двадцать одна тысяча минут на то, чтобы убедить себя, что смерть — это логика.

[ЗАПИСЬ ПРОДОЛЖЕНА 23.06.2041, 03:17]

Не могу спать. Мысли циклятся.

Вспомнил разговор с психологом — это было в 2039-м, когда система только запустилась. Доктор Фишер, она вела исследование о психологических эффектах категоризации. Я тогда ещё работал журналистом, делал материал. Она сказала фразу, которую я записал, но не понял тогда полностью.

-Человеческое сознание не создано для жизни в условиях постоянной квантификации ценности. Когда твоя значимость выражена числом, и это число падает — падает не самооценка. Падает само ощущение права на существование-.

Я спросил тогда: -Но люди же понимают, что это просто алгоритм? Что индекс не определяет их человеческую ценность? -

Она посмотрела на меня с печальной мудростью.